Из Лондона на сессию: перелёт в Мюнхен или видеосвязь
Очно я принимаю гостей только в Мюнхене, в Studio 60; сессий в Лондоне пока нет — ни на час, ни на вечер. Для гостя из Лондона разница — в перелёте, а не в порядке действий:
- В календаре ты выбираешь формат — один час, трёхчасовой интенсив или онлайн-сессию на 45 минут, — затем день и время, всегда по мюнхенскому времени.
- Один клик открывает WhatsApp или Telegram с сообщением, в котором уже стоят цена и номер запроса. Встреча считается согласованной только тогда, когда я подтверждаю её сама.
- Предоплатой 50 € ты закрепляешь время; она идёт в счёт гонорара. Комнату ты бронируешь и оплачиваешь напрямую в Studio 60, а остаток моего гонорара отдаёшь наличными, когда мы начинаем.
Я говорю по-немецки и по-английски; кто пишет мне по-английски, получает ответ по-английски. Если хочешь начать без поездки, выбери онлайн-сессию: 45 минут по видеосвязи, от 180 €, — а унижение, которое держится на словах, особенно хорошо переносит дорогу через камеру. Что я под ним понимаю, изложено в разделе Унижение и словесные игры; сколько стоит час в Мюнхене — в разделе Цены и бронирование.
Лондон ночью: Сохо, Воксхолл и Torture Garden
Вечер в Лондоне часто начинается в Сохо — квартале между Оксфорд-стрит, Риджент-стрит, Чаринг-Кросс-роуд и Шафтсбери-авеню. Олд-Комптон-стрит уже несколько десятилетий остаётся сердцем гей- и квир-Лондона, вдоль неё тянутся бары и кафе. Через пару улиц — Ronnie Scott’s, джаз-клуб, основанный в 1959 году на Джеррард-стрит и с 1965 года работающий на Фрит-стрит. Под арками вокзала Чаринг-Кросс, в нескольких минутах от Национальной портретной галереи, находится Heaven: он открылся в декабре 1979 года и стал одним из первых клубов в мире, открыто называвших себя гей-клубами.
К югу от Темзы Воксхолл с девяностых годов стал для сцены вторым домом; его часто называют «VoHo» — из Vauxhall и Soho. Многие клубы здесь занимают железнодорожные арки под линией, ведущей к вокзалу Ватерлоо, среди них Fire на Парри-стрит. Паб Royal Vauxhall Tavern, построенный в 1860–1862 годах на земле, которая когда-то принадлежала увеселительным садам Воксхолла (Vauxhall Pleasure Gardens), считается старейшим сохранившимся квир-местом Южного Лондона и известен дрэг-шоу и кабаре. В сентябре 2015 года он стал первым зданием в Соединённом Королевстве, получившим охранный статус за своё значение для истории ЛГБТК.
Для фетиша есть Torture Garden — клуб, основанный в 1990 году и называющий себя крупнейшим фетиш-клубом в мире. В Лондоне он переходит с площадки на площадку: Scala в Кингс-Кроссе, Electrowerkz в Ислингтоне, Fire в Воксхолле. Дресс-код строгий: нужен продуманный образ с головы до ног; джинсы, обычные костюмы и хлопковые футболки остаются за дверью, а кто приходит лишь поглазеть, тот, по словам самого клуба, пришёл не туда.
Профессиональных доминатрикс и полностью оборудованных студий в Лондоне очень много, и сцена так же интернациональна, как сам город. Имён я не называю и ссылок ни на кого не даю. Эта страница — для тех, кто летит в Мюнхен ради встречи со мной или встречается со мной по ту сторону камеры.
Сорок пять женщин без имён
В ноябре я была в Лондоне — не по работе, — и однажды днём дождь так упорно лил на Трафальгарскую площадь, что туристы жались под портиком церкви Сент-Мартин-ин-зе-Филдс. Национальная портретная галерея — сразу за углом, на Сент-Мартинс-плейс, бок о бок с Национальной галереей. С тех пор как в июне 2023 года она вновь открылась после трёх лет реконструкции, у неё есть новый вход с северной стороны: три бронзовые двери, каждая высотой четыре метра. Трейси Эмин нарисовала для них сорок пять женских лиц, и ни одна из этих женщин не названа по имени. Каменные медальоны на старом фасаде, напротив, изображают одних мужчин — художников и писателей прошлых веков. Музей, который с 1856 года собирает лица прославленных людей нации, теперь первым делом ведёт посетителя мимо безымянных. Мне это понравилось.
Я поднялась к самым ранним картинам собрания — к лицам эпохи Тюдоров и Стюартов. Перед небольшим тёмным портретом человека с серьгой в ухе стоял мужчина. Это портрет Чандоса — первая картина, которую галерея приобрела ещё в год своего основания, и до сих пор никто не знает наверняка, действительно ли на нём Шекспир. Он стоял так близко, как только позволяли смотрители, и бормотал слова вроде «атрибуция», «провенанс», «мастерская».
«Без имени, — сказал он, заметив меня рядом, — это был бы добротный портрет неизвестного джентльмена. С именем он бесценен». Он говорил на тщательном английском аукционных залов, где у каждого слога своя цена.
«А без твоего имени?» — спросила я.
В английском не расслышишь du — того доверительного «ты», которое выбрал бы мой родной язык. Он всё равно его расслышал. Он обернулся и оглядел меня так же, как только что картину: рама, сохранность, провенанс. Он торговал старыми мастерами, как я узнала, — из галереи в Сент-Джеймсе, в нескольких минутах ходьбы, — и тридцать лет оценивал картины. Что никто никогда не осмеливался оценить его самого, было написано у него на лице.
Он процитировал Уайльда — так, как люди его ремесла цитируют Уайльда, едва почувствовав, что их загнали в угол: всякий портрет, написанный с любовью, — это, в сущности, портрет самого художника, а не того, кто ему позировал. Так говорит художник Бэзил Холлуорд в первой главе «Портрета Дориана Грея». «Бэзил говорит это, потому что боится выдать себя в картине, — ответила я. — А Дориан запирает свой портрет, чтобы никто не увидел, что с ним становится. В этом романе никто не хочет, чтобы на него смотрели. Все хотят только смотреть».
Он спросил, чем я зарабатываю на жизнь, и я ответила: я доминатрикс, в Мюнхене. Он не рассмеялся, и это я ему зачла. Вместо этого он принялся меня оценивать — вслух, словарём знатока, будто я стояла на мольберте. «Ты опять оцениваешь, — сказала я. — Мне не нужна экспертиза, чтобы знать, кто я». После этого он замолчал.
Снаружи дождь перестал. Мы сделали несколько шагов к площади, где у подножия колонны Нельсона блестели мокрые львы Ландсира, и он протянул мне визитную карточку с золотым обрезом. Я её не взяла. «Если хочешь, чтобы тебя увидели, ты меня найдёшь, — сказала я. — Если хочешь только оценивать, найди себе другую картину».
Акт о состоянии
Одиннадцать дней от него не было ни слова. Потом, в воскресенье вечером, пришло письмо без обращения, и это было каталожное описание: «Лот 1. Мужчина, пятьдесят четыре года, торговец искусством. Для своего возраста в хорошей сохранности. Незначительные ретуши. Провенанс безупречен». Под этим — инициал: H. Это было остроумно, и это была стена. Я ответила, что каталог умалчивает обо всём, что снижает цену, и что меня интересует только это.
Предварительный разговор мы провели по видеосвязи, по-английски, за два вечера. Унижению, которое попадает в цель, сначала нужна карта тех мест, что должны остаться нетронутыми. Его список был коротким: ничего о разводе, ничего об отце, ничего о весе. Открытыми для меня он оставил своё тщеславие, своё высокомерие, привычку навешивать цену на всё подряд и свой знаменитый намётанный глаз. У пункта «происхождение» он долго медлил, а потом приписал рядом: «Мой акцент. Если Вы его отыщете». Он вырос в Йоркшире и десятилетиями вытравливал из своей речи гласные родного края.
Потом — здоровье. Уже два года он жил с эндопротезом левого колена; стоять на коленях он мог только на подушке и не дольше десяти минут подряд. Стоп-словом он выбрал «Varnish» — по-английски это лак: слой, который защищает картину и с годами желтеет, пока реставратор его не снимет. Кроме того, мы договорились о знаке без слов — раскрытой ладони — на случай, если слова ему откажут. Я сказала ему то, что говорю каждому: это слово прекращает всё — сразу, без объяснений, и разочарованных потом не бывает.
Первые недели принадлежали камере. По воскресеньям в 21:00 по мюнхенскому времени, в 20:00 по лондонскому, сорок пять минут. Он стоял, повесив пиджак на спинку стула, и зачитывал мне акт о состоянии сохранности, который составил сам на себя, — такой, какой реставраторы составляют на картину: кракелюр, утраты, поздние записи, пожелтевший лак. Я перебивала его всюду, где он прибегал к ретуши. «Ты написал „лёгкое тщеславие“. Вычеркни „лёгкое“. Прочитай ещё раз». Он прочитал ещё раз, и ещё, пока фраза не перестала звучать как каталог. В конце каждого вечера я спрашивала о нём, а не об акте. Чаще всего он отвечал одним словом: «Тихо».
После пятой сессии он написал, что хочет прекратить. Это подбиралось слишком близко: он не выносил, когда его описывают, даже если описывает он сам. Я не стала его переубеждать. Я написала ему, что он волен уйти, когда бы ему это ни понадобилось, и что это ничего ему не будет стоить. Потом наступила тишина. Через двадцать шесть дней пришла одна строка: «Лот 1, вновь передан на торги». Я приняла его обратно, и о паузе мы никогда не говорили. Вскоре после этого он спросил, можно ли ему со мной увидеться. Я назвала ему Мюнхен, Studio 60 и одно условие: он сам бронирует комнату и присылает мне подтверждение, прежде чем я соглашусь на время.
Ручное зеркало
Он вылетел из Хитроу накануне вечером и переночевал в Мюнхене, чтобы никакая задержка рейса не могла урезать наше время. В 16:00, минута в минуту, он стоял у двери, трезвый, и по собственному почину сообщил, что в самолёте пил только воду. Под мышкой он держал то, что я велела принести: фотографию с сайта своей галереи, распечатанную и вставленную в рамку. Хороший свет слева, тень улыбки, платок в нагрудном кармане.
Ещё раз мы прошлись по тому, о чём договорились: список, колено, слово. Потом я сняла с него пиджак и галстук — униформу его профессии — и повесила их на крючок у двери, там, где он мог их видеть. Фотографию в рамке я поставила на стул, прислонив к стене, на уровне глаз. Из сумки я достала старое овальное ручное зеркало с серебряной спинкой и маленьким слепым пятном у края — там, где сошла амальгама.
«Опиши мне мужчину на фотографии», — сказала я. Это он умел. Три минуты он говорил — гладко и блестяще — об осанке, свете и невозмутимости взгляда; такую картину он пристроил бы на любые вечерние торги. Потом я поднесла зеркало к его лицу. «А теперь этого».
Над первой фразой он думал долго, и вышла опять каталожная строка: мужчина, за пятьдесят, утомлённый. Я её не приняла. «Ты описываешь его так, будто хочешь от него избавиться. Скажи, что ты видишь». Он увидел мужчину, который ждёт, чтобы кто-нибудь сказал ему, чего он стоит. Я заставила его повторить эту фразу трижды, каждый раз медленнее.
Тогда заговорила я. Спокойно, почти бесстрастно и только на той территории, которую он мне открыл. О его глазе, который никогда не смотрит, а всегда измеряет. О тщеславии, которое он принимает за вкус. О мужчине, который оценивает каждое лицо в Лондоне, а своё собственное выносит лишь на фотографиях, выбранных им самим. Я велела ему встать на колени на подушку и выставила его на торги перед пустым залом. «Лот 1. Кто предложит цену?» Я ждала. Тишина в этой комнате была громче любого аукционного зала. «Никто. Лот остаётся непроданным». Он вздрогнул, будто я его ударила, а я его даже не коснулась.
Через восемь минут, не дожидаясь оговорённого предела, я позволила ему подняться — ради колена — и спросила о том и о другом: о суставе и о нём самом. «Держатся оба», — сказал он. Я напомнила ему о «Varnish». Он кивнул и не произнёс его.
Потом я сделала то, чего он не ожидал. Я повернула рамку на стуле изображением к стене и положила зеркало на стол стеклом вниз. Теперь в комнате не осталось ничего, что возвращало бы ему его самого, кроме моего взгляда. Я смотрела на него и молчала. Минуту, две, четыре. Он попробовал пошутить, и я запретила ему говорить — всё, кроме одного слова, которое действует в любой час. Он попробовал смотреть в пол, и это я ему тоже запретила. Его руки не знали, куда деться. В какой-то момент — я давно перестала смотреть на часы — он что-то сказал, хотя его никто не спрашивал, и сказал это теми гласными, которые оставил в Сент-Джеймсе: «Боюсь, под всем этим ничё нету».
«Под лаком всегда что-то есть, — сказала я. — Нужно только вынести, когда на тебя смотрят». Потом я продолжала смотреть на него, пока он не выдержал мой взгляд и не перестал отводить глаза. В этом и был весь час. Всё, что было до него, — только грунт.
Запертая комната
Сначала Уайльд опубликовал роман в июльском номере американского ежемесячника Lippincott’s Monthly Magazine за 1890 год; книга вышла в 1891-м — расширенная и с предисловием, целиком составленным из афоризмов. История известна: молодой человек остаётся прекрасным, а вместо него стареет его портрет. Каждая жестокость, каждая ложь оставляет след на холсте, а не на его лице. Дориан запирает картину в комнате на верхнем этаже своего дома и носит ключ при себе.
Его часто читают как роман о вине. Я читаю его как роман о сокрытии. Несчастье Дориана не в том, что он становится виновным, а в том, что никто никогда не должен увидеть его настоящего лица и что между ним и картиной висит замок. Когда в конце он бросается на холст с ножом, слуги находят на полу мертвеца — увядшего, морщинистого, — которого узнают лишь по кольцам, а портрет снова показывает безупречного юношу. Кто никогда себя не показывает, того в конце концов настигает то, что он прятал.
Унижение по обоюдному согласию переворачивает эту историю. Мы выносим картину из запертой комнаты, ставим её на свет — и человек остаётся в комнате, пока кто-то смотрит. В предисловии Уайльд пишет: «Во всяком искусстве есть то, что лежит на поверхности, и символ. Кто пытается проникнуть глубже поверхности, тот идёт на риск». В студии мы делим этот риск. У него есть границы, которые гость провёл сам, и слово, с которым он в любой момент может вынырнуть обратно.
В такие часы власть принадлежит не тому, кто говорит, а тому, кто смотрит. H. прожил жизнь на стороне смотрящих — как тот, кто оценивает и называет цену. В «Бытии и ничто» Сартр описывает, как взгляд Другого делает меня объектом: мне стыдно, и на мгновение мои возможности больше не принадлежат мне. Для H. тот же взгляд — выбранный, ограниченный и с открытым выходом — оказался чем-то иным: разрешением перестать быть собственным куратором.
В тот день мне вспомнилась ещё одна фраза из предисловия: «В сущности, искусство — зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь». Моё зеркало не показало H. ничего, чего бы он не знал. Оно показало ему, как он смотрит. Лорд Генри, искуситель из романа, утверждает, что на свете есть только одна вещь хуже, чем когда о тебе говорят, — это когда о тебе не говорят. Всю жизнь H. боялся остаться непроданным, незамеченным, неоценённым. В тот час в Мюнхене он остался непроданным — и всё же был здесь. Свобода для него означала не только то, что он мог в любой момент выйти из игры. Она означала, что однажды он из неё вышел и вернулся по собственной воле.
Между львами
После этого часа я дала ему воды и позволила посидеть, укрыв ему колени пледом, пока его руки снова не успокоились. Мы говорили мало. Он спросил, забрать ли ему фотографию. Я велела оставить её у меня — так, как она стояла, лицом к стене. Когда он снова надел пиджак, я увидела, что тот сидит на нём уже не совсем так, хотя пиджак был тот же самый. На следующее утро он улетел обратно в Лондон.
Месяц с лишним спустя пришло сообщение — на этот раз не каталожное описание, а лишь несколько фраз. Он снова побывал в Национальной портретной галерее — не у ранних картин, не у человека с серьгой в ухе. Он стоял у дверей Трейси Эмин, внизу, на уровне улицы, и пересчитал сорок пять женщин, которых никто никогда не оценивал и которые всё равно здесь. Потом он перешёл на площадь и сел между львами — на час, среди незнакомых людей, без газеты и без телефона. Люди смотрели на него так, как лондонцы смотрят на незнакомца, — мимолётно и без осуждения, и он не оценивал их в ответ.
Через неделю, писал он, один коллекционер спросил его — в шутку, за бокалом, — сколько может стоить его собственный портрет. Он ответил, что портрет не продаётся. Тот стоит в Мюнхене и смотрит в стену.
Я ему не ответила. Некоторым сообщениям не нужен ответ — только тот, кто их прочтёт. Фотография до сих пор у меня, лицом вниз, и я ни разу больше её не перевернула. Кто хочет знать, как выглядит H., тому придётся посмотреть на него самого.
Два голоса из гостевой книги
То, что следует дальше, не выдумано. Обе записи стоят в моей гостевой книге; их написали настоящие гости, которые не имеют ничего общего с торговцем искусством из Сент-Джеймса: он — персонаж, они — нет. Я привожу их в точном переводе с немецкого, первую — с сокращением.
«Я старше большинства мужчин, что приходят к Mistress Alexa. В своей жизни я был связан с тремя Госпожами: все хорошие, все разные. То, что есть у Alexa, — это спокойствие в её практике, какого я прежде не встречал. Она знает, кто она. […]» — Klaus T., 63, запись в гостевой книге (перевод с немецкого)
«Через шесть недель я хотел выйти из игры. Это было слишком. Она не стала уговаривать меня остаться. Она сказала мне, что я могу уйти, если мне это нужно. Я ушёл. Через три недели я вернулся. Она приняла меня обратно, не обронив об этом ни слова. Этого урока хватило» — Раб M., запись в гостевой книге (перевод с немецкого)
Кто прочёл историю, услышит в обоих голосах её отзвук: спокойствие, которому не нужна оценка, и право уйти так, чтобы дверь за тобой не закрылась.
Словесное унижение на настоящей сессии
История спрессовывает время. Настоящая сессия словесного унижения готовится медленнее и оговаривается точнее, чем способна показать любая история. Унижение, вербальное доминирование и ASMR у меня включены в стоимость часа; психологическую пытку как постановочную игру, построенную на неизвестности и долгом ожидании, я провожу только на сессиях от 120 минут. Гонорар — 250 € в час, за часы с 20:00 — 300 € в час, плюс аренда комнаты, которую ты оплачиваешь напрямую в Studio 60.
Перед первым часом мы договариваемся:
- Запретные темы. Семья, тело, работа, происхождение, отношения: то, что ты исключаешь, не прозвучит — даже намёком. Тем, что ты оставляешь открытым, я могу пользоваться — и только этим.
- Реквизит. Фотография, зеркало, одежда твоей профессии — будем ли мы работать с чем-то подобным, решаем заранее. Как оборудована комната в Studio 60, сообщает студия, а не я.
- Стоп-слово. Оно сразу прекращает любое действие, даже посреди фразы; кроме того, есть знак без слов. По ходу я то и дело уточняю, как ты.
- Здоровье. Колени, спина, кровообращение и лекарства — тема для предварительного разговора или для твоего профиля в закрытом разделе Safe Room, особенно если тебе предстоит стоять на коленях.
- После. В конце есть время, чтобы вернуться к себе. Сказанное в комнате там и остаётся; съёмка и аудиозапись — только с предварительного согласия.
Унижение у меня направлено на роль, которую ты принимаешь на сессии, и никогда — на человека, который потом снова выходит за дверь. Никакого полового акта, никакого орального секса. Подробнее — в разделах Унижение и словесные игры и Границы, табу и безопасность; почему настоящая сцена — в голове, рассказывает эссе «Ментальное доминирование».
Из Лондона в Studio 60: перелёт, разница во времени, планирование
Из Лондона до Мюнхена — чуть меньше двух часов в воздухе, например прямым рейсом из Хитроу. К этому добавляется разница во времени: Мюнхен всегда на час впереди Лондона. Аэропорт Мюнхена расположен чуть меньше чем в 30 километрах к северо-востоку от города; электрички S-Bahn линий S1 и S8 идут до центра около 45 минут. По железной дороге Eurostar довезёт тебя до Парижа или Брюсселя, а оттуда — с пересадкой до Мюнхена, правда, это займёт большую часть дня. Адрес студии ты получишь вместе с подтверждением.
Что я советую гостям из Лондона:
- Прилетай накануне. Задержка обратного рейса досадна, задержка рейса туда стоит тебе сессии. Опоздание её не продлевает, а кто опаздывает на 30 минут или больше и не предупреждает, тому засчитывается неявка. Если переночуешь в Мюнхене, доберёшься из гостиницы до студии без спешки.
- Сначала встреча, потом билет. Отправляй запрос заблаговременно и бронируй поездку только после моего подтверждения, особенно на трёхчасовой интенсив.
- Приезжай трезвым. Никакого алкоголя ни в лаунже, ни на борту: кто выпил, того я не приму.
- Комната и скриншот. Комнату в Studio 60 ты бронируешь и оплачиваешь сам и присылаешь мне подтверждение скриншотом.
- Возьми евро. Остаток гонорара ты платишь в начале, наличными и в евро; сними или обменяй деньги заранее.
- Конфиденциальность. Она соблюдается с обеих сторон — в Лондоне так же, как в Мюнхене.
Для гостей из Швейцарии есть своя история — на странице Госпожа Цюрих, для гостей с Рейна — на странице Госпожа Дюссельдорф.