Госпожа Дюссельдорф: почему дорога ведёт в Мюнхен
Если ты ищешь доминатрикс в Дюссельдорфе и попадаешь сюда, ты найдёшь не дверь на берегу Рейна, а встречу в Мюнхене. Я принимаю гостей только в Studio 60 и по видеосвязи. Само расстояние может сыграть тебе на руку: между жизнью, которую ты ведёшь в Дюссельдорфе, и комнатой, где ты на несколько часов откладываешь её в сторону, лежат почти пять часов на поезде и несколько федеральных земель.
Как договориться о встрече из Дюссельдорфа:
- По ссылке «Выбрать время» ты решаешь, что это будет, — один час, трёхчасовой интенсив или онлайн-сессия на 45 минут, — и добавляешь день и время.
- Одно нажатие открывает WhatsApp или Telegram с подготовленным сообщением, в котором уже указаны цена и номер запроса. Ничто не становится окончательным, пока я лично не подтвержу встречу.
- Предоплата 50 € закрепляет встречу; она засчитывается в гонорар, а остаток ты отдаёшь мне наличными в начале сессии. Комнату в Studio 60 ты бронируешь и оплачиваешь напрямую в студии, а подтверждение присылаешь мне скриншотом.
Час у меня стоит 250 €, часы, которые начинаются в 20:00 или позже, — 300 €, в обоих случаях плюс аренда комнаты в Studio 60; всё остальное — в разделе цены и бронирование. Если ты не хочешь уезжать из Дюссельдорфа, ты найдёшь меня в онлайн-сессии: 45 минут по видеосвязи, по всему миру, от 180 €. Я говорю и пишу по-немецки и по-английски.
Рассказ ниже — о феминизации: о чулках, корсете, помаде и зеркале, которое долго остаётся завешенным. Если тебе ближе начало в другом городе, прочти истории из Ганновера и Лондона.
Дюссельдорф ночью: Старый город, Граббеплац, Медиенхафен
Дюссельдорф пьёт альтбир и любит называть свой Старый город «самой длинной барной стойкой в мире»: примерно на половине квадратного километра теснятся около 260 пивных, пивоварен, баров и клубов — плечом к плечу вокруг Болькерштрассе (Bolkerstraße). Кто хочет пить пиво там, где его варят, идёт в Uerige или в Füchschen на Ратингерштрассе, среди бывших завсегдатаев которого числится Йозеф Бойс; за пределами Старого города пивоварня Schumacher, по её собственным данным, с 1838 года варит пиво в своём историческом доме на Остштрассе. Летними вечерами ночь перебирается к реке — в заведения Казематов (Kasematten) под Бургплац, прямо на набережной Рейна.
Тише и своеобразнее — Salon des Amateurs на Граббеплац, уже добрых двадцать лет живущий в здании Кунстхалле: независимое кафе, бар и площадка, по пятницам и субботам с 22:00 — диджеи и живая музыка, которая не заигрывает с танцполом. В Медиенхафене стоят скошенные, уступами поставленные здания Нойер Цольхоф (Neuer Zollhof) работы Фрэнка Гери, а между ними — рестораны, лаунжи и клубы. Совсем рядом, на высоте добрых 170 метров, медленно вращается вокруг оси башни ресторан Рейнской башни (Rheinturm), а огни, бегущие по её стволу, складываются в часы, которые показывают время с точностью до секунды. В начале июня город принадлежит CSD Düsseldorf, местному прайду, — в 2026 году четыре дня, с 4 по 7 июня, — а Кёльн с его собственной большой сценой всего в получасе езды на поезде вверх по Рейну.
По всей Рейнской области фетиш- и БДСМ-вечеринки появляются и исчезают сменяющими друг друга сериями — в Дюссельдорфе так же, как в Кёльне; рекламируют они себя сдержанно, и найти их проще всего через календари сцены и манчи, неформальные встречи. Есть в Дюссельдорфе и окрестностях и профессиональные студии доминатрикс; они представляют себя на собственных сайтах. Ни одну из них я здесь не называю. Если ты ищешь студию доминатрикс в Дюссельдорфе, там ты её и найдёшь; если ты сознательно ищешь расстояния между повседневностью и сессией, ты садишься на поезд до Мюнхена.
Ожереловые попугаи над Кё-Грабеном
Этот рассказ полностью вымышлен — Ф. никогда не существовало, как и его сессии. Кёнигсаллее, её канал, её деревья и её история — настоящие.
Ожереловые попугаи прилетают незадолго до заката. Сначала несколько, потом целые стаи, зелёные, как неспелые яблоки, и они обрушиваются на платаны вдоль Кё-Грабена с таким гомоном, будто город переписали на них. Когда-то их число здесь оценили примерно в полторы тысячи. Я приехала в Дюссельдорф на выходные — не работать, а ради выставки. Однажды вечером в конце сентября я сидела на скамейке на западной стороне Кёнигсаллее — на тихой стороне, как её называют в Дюссельдорфе, потому что вдоль неё стоят банки, а не витрины, — и смотрела на противоположный берег, где свет витрин падал в воду.
Канал старше названия улицы. Его прорыли в 1802–1804 годах там, где прежде стояли крепостные укрепления, — добрых тридцать метров в ширину, почти километр в длину, и вода в нём из Дюсселя, а не из Рейна. На северном конце с 1902 года несёт свою вахту «Тритон» Фрица Кубилье (Fritz Coubillier); на южном, в цветочном саду, стоит Kugelspielerin — бронзовая женщина, играющая с шаром, отлитая в 1897 году; с тех пор она повторяет одно и то же движение. Между ними над водой перекинут мост Жирарде (Girardetbrücke), построенный из железобетона в 1906–1907 годах.
На коленях у меня лежал «Второй пол» Бовуар — раскрытый и непрочитанный. Мне больше хотелось читать мужчину напротив. Он стоял перед витриной, в которой оформительница поправляла блузку на манекене. Смотрел он не на блузку, а на её руки — и — на один вдох — на собственное отражение в стекле, которое легло поверх манекена, словно вторая фигура. Потом он отвернулся — быстро, как человек, которого поймали на том, чего он не делал, — перешёл мост и остановился у перил, в трёх метрах от моей скамейки.
«Блузка сидит неправильно», — сказала я.
«Плечо скроено слишком широко. На размер меньше — и было бы правильно». Он ответил не задумываясь; только потом посмотрел на меня. Под пятьдесят, в тёмном костюме, сидевшем так точно, что в нём угадывалась работа. Он закупщик женской одежды, сказал он, для одного из магазинов здесь, на Кё. Он ездит в Париж и Милан и решает, что женщины Дюссельдорфа будут носить следующей осенью. Его взгляд упал на обложку моей книги. «Женщиной не рождаются, ею становятся, — с лёгкой улыбкой процитировал он. — Я этому немного помогаю. Сезон за сезоном».
«А вам кто помогает?»
Попугаи кричали. Он молчал.
«Вы знаете, как раньше называлась эта улица? — спросила я. — Kastanienallee. Каштановая аллея. Говорят, в 1848 году кто-то забросал здесь короля конским навозом — как именно, сегодня уже никто не знает, — и в 1851 году город — так сказать, в знак извинения — дал аллее его титул: Кёнигсаллее, Королевская аллея. Улица, которую переименовали, чтобы угодить другому».
«Меньше чем в километре отсюда родился Гейне, — сказал он. — На Болькерштрассе. Гарри по рождению. А умер он Генрихом».
«Тогда вы знаете, что имена можно менять».
Он спросил, чем я занимаюсь, и я ответила: доминатрикс, в Мюнхене. Он не засмеялся. Он смотрел через воду на витрину, где манекен теперь стоял безупречно одетым.
«И что вы делаете с такими мужчинами, как я?»
«Таких мужчин, как вы, не бывает. Бывают только мужчины, которые смотрят в витрины, чтобы не пришлось смотреть в зеркало». Я закрыла книгу и встала. «Мой календарь — на моём сайте. Напишите мне, когда сможете сказать, чего хотите, без всяких может быть».
Мерки, помада и слово Kastanie
Через одиннадцать дней пришёл запрос — тем путём, который я предписываю всем: суббота в календаре, формат интенсив, три часа с 14:00, а вместе с ним подготовленное сообщение с ценой и номером запроса. Под ним стояло второе сообщение, деловое, как бланк заказа. Размер одежды, обхват талии, длина чулок, непереносимости. А в самом низу — фраза, которой не место ни в одном бланке заказа: «Я хочу знать, каково это — не быть тем, кто выбирает».
Я ответила: «С этой минуты я говорю тебе „ты“. Ты остаёшься на „Вы“».
Потом я спрашивала, а он отвечал. После двадцати лет на выставочных площадках и в шоурумах его спина знавала лучшие времена; колени держались. Парфюмированную косметику его кожа не переносила; свою он привезёт сам. Никаких лекарств, с сердцем всё в порядке, других аллергий нет. Я спросила, каким словам позволено его задевать, а каким — нет. Ответ занял у него день и состоял из одного слова: «Смешной».
«Насмешкам над твоим телом у меня нет места, — написала я. — Строгости — есть. Это не одно и то же, и ты почувствуешь разницу».
Потом он признался, что вот уже шесть лет у него есть корсет, сшитый по мерке, ни разу не надетый, с так и не срезанным ярлыком, в коробке на верхней полке шкафа. Я велела ему привезти его, а к нему чулки, юбку и блузку — но ничего из того, что он выбирал как закупщик. Только вещи, которые он купил для себя — как тот, кто их носит, а не как тот, кто их проверяет. Корсет я пообещала зашнуровать лишь настолько, чтобы он мог свободно дышать и под край проходили два пальца, и проверять, как он, всё время, пока он в нём.
Оставалось стоп-слово. Я выбрала его за него: «Kastanie — каштан, из старого названия улицы. Скажешь его — и сразу всё будет как прежде: без вопросов, без упрёков». На случай, если голос его подведёт, мы условились и о знаке: дважды хлопнуть ладонью по бедру.
Первое задание он получил ещё в Дюссельдорфе. Ему предстояло купить на Кё помаду без отдушки, у прилавка, а если спросят, не подарок ли это, ответить: «Нет. Для себя». Через три дня пришёл его отчёт. Из первых двух магазинов он вышел, не сказав ни слова. В третьем продавщица спросила, он ответил, а она хотела знать только, какой у него тон кожи, какой подтон. «Никто не смеялся», — написал он, словно сам не мог в это поверить.
«Никто не смеётся, — ответила я. — Смех, которого ты боишься, ты носишь с собой сам. В субботу ты оставишь его в Дюссельдорфе».
Скриншот бронирования комнаты в Studio 60 он прислал вместе с запросом; предоплата пришла вечером того дня, когда я подтвердила встречу. Он сядет на ICE вскоре после 7:00, написал он: лучше на два часа раньше, чем на минуту позже. Что он приедет трезвым, мне говорить ему не пришлось.
Завешенное зеркало
В 13:50 он стоял у двери — через одну руку перекинут портплед, под другой плоская коробка. В комнате, которую я выбрала для этого дня, на стене висело большое зеркало. Перед его приходом я завесила его чёрной тканью, и он заметил это сразу — как человек, чьё ремесло состоит в том, чтобы находить изъян в каждой витрине.
«Оно останется завешенным, — сказала я. — Пока я не решу иначе».
Сначала он снял то, что определяло его там, снаружи: часы, запонки, галстук, пиджак. Пиджак он сложил так, как учат в торговле: плечами внутрь, подкладкой наружу. Я забрала пиджак у него из рук, встряхнула и повесила на крючок. «Здесь ты ничего не продаёшь».
Потом он открыл коробку. Корсет лежал в папиросной бумаге, чёрный, ярлык всё ещё у шва. Я срезала его ножницами. Тихий щелчок — и шесть лет закончились.
Чулки он надевал, сидя на табурете; я стояла перед ним. Он знал каждую пряжу и каждую толщину нити; шов он мог оценить, не прикасаясь к нему. Но его руки, которые каждый день имеют дело с тканями, перекрутили первый чулок, и шов пошёл по икре криво. «Ещё раз». Во второй раз он тянул слишком торопливо. «Ты проверяешь. Перестань проверять. Надевай». В третий раз всё шло медленно, и шов лёг прямо.
Юбка, блузка. Потом корсет. Я шнуровала его сзади, ряд за рядом, с паузами, в которые ему не позволялось ничего, кроме как стоять и ждать. После третьего прохода я приложила руку к краю. «Дышишь свободно?» — «Да, Госпожа». — «Как ты сейчас?» — «Хорошо. Туго. И хорошо». Два пальца под край проходили, значит, дальше я не шнуровала. Его спина выпрямилась без единого моего слова; корсет не оставлял ему никакой другой осанки.
Помаду он нанёс вслепую. Зеркало оставалось завешенным, поэтому я держала его подбородок двумя пальцами и вела его одним только голосом. «Медленнее. От середины к краям. Не исправляй». Вверху слева линия ушла слишком далеко. Я оставила её как есть.
Потом я велела ему пройтись. Мелкие шаги через комнату, разворот, обратно. Сидеть, сомкнув колени, вставать, не помогая себе руками. Отвечать тише. У него получалось хорошо, почти слишком хорошо, и через три четверти часа случилось то, чего я ждала. Он засмеялся. «Если бы меня так увидели женщины, с которыми я работаю, у меня отобрали бы коллекцию». Смех был на полтона громче, чем нужно.
Я дала этому смеху повиснуть в комнате, пока он не стих сам. «Ты смеёшься над собой, — сказала я, — чтобы никто другой не успел. Это очень старые доспехи, и они тебе не по размеру».
Я спросила, выдержит ли его спина десять минут стоя. Он кивнул, и корсет держал его. Тогда я поставила его лицом к стене, руки за спиной, и села с книгой Бовуар на стул позади него. Десять минут — ни слова. Я переворачивала страницы так, чтобы это было слышно, и при этом смотрела на его спину, на край корсета, на его дыхание, которое оставалось спокойным. На седьмой минуте он прошептал, не оборачиваясь: «Я не знаю, хочу ли я это видеть».
Я поднялась и встала рядом с ним. «Ты знаешь слово. Kastanie. Ты можешь его сказать, и тогда мы переоденем тебя в твою собственную одежду, и никто больше не скажет об этом ни слова. Хочешь его сказать?»
Пауза была долгой. «Нет, Госпожа».
«Тогда повернись».
Я сдёрнула ткань с зеркала.
Что Бовуар и Гейне знали о превращении
То, что он увидел, не было ни посмешищем, которого он боялся, ни ряженым мужчиной. Он увидел человека, который стоял собранно: плечи отведены назад, линия корсета, красный рот, вверху слева не совсем точный. Я молчала. Сколько продлится эта тишина, решала я, и я дала ей длиться. В какой-то момент он перестал проверять посадку. Он больше не искал складок, шва, изъяна. Он смотрел на себя так пристально, как смотрят на человека, которого по-настоящему замечают впервые.
Знаменитая фраза Бовуар не утверждает, что женщины лишь переодеты. Она говорит, что то, что считается женственным, создаётся: воспитанием, ожиданиями, взглядами других. Женщина для неё — Другая, та, чей образ создают другие. Двадцать лет Ф. создавал такие образы. Он решал, какой длины должна быть юбка в Дюссельдорфе и какой красный будут носить той или иной осенью. Это власть — тихая, и он никогда не называл её этим словом.
В моей комнате он стоял по другую сторону. Его образ создавали — и не он сам. На него смотрели, его взвешивали, поправляли, и именно это не сделало его меньше. Это дало ему форму, которую он сам себе никогда бы не позволил. Феминизация обнажает и обратную сторону: мужчина, которого делают женщиной, замечает, что когда-то и мужчиной его тоже сделали. Тёмный костюм на крючке был таким же маскарадом, как юбка, — только за этот наряд ему никто никогда не делал комплиментов.
Гейне знал такие превращения. В июне 1825 года он принял крещение, и Гарри стал Генрихом. В своих заметках он насмешливо назвал свидетельство о крещении «Entre Billet zur Europäischen Kultur» — входным билетом в европейскую культуру. Имя как входной билет, оплаченный частью самого себя. Роли — такие же билеты. Костюм был билетом, по которому Ф. каждое утро выходил на Кё. Корсет был билетом в комнату, где никакой билет ему не был нужен.
А власть? Она была не у зеркала, а у руки, которая держала ткань. Я решала, когда он себя увидит. Что он увидит, решить я не могла; это принадлежало ему. В «Этике двусмысленности» Бовуар писала, по сути, что хотеть свободы для себя — значит хотеть свободы и для других. Каждую минуту того дня между нами лежало слово Kastanie, и каждая минута, в которую он его не произносил, была решением, которое принимал он. Моя власть над ним была взята взаймы — минута за минутой — у его свободы. Именно поэтому она была полной.
Kastanie, так и не произнесённое
С каждым гостем я прохожу обратный путь медленно. Я распускала шнуровку ряд за рядом, и следы на его коже бледнели, пока он пил стакан воды. Помаду он стёр своими салфетками, первой — съехавшую линию. Теперь ему было позволено сложить чулки так, как его учили, и я смотрела, как он это делает, не вмешиваясь.
Надевая пиджак, он замер. «Он сидит иначе».
«Это тот же пиджак».
«Я знаю».
Потом мы ещё посидели — он на табурете рядом с моим стулом — и говорили о смехе и о стене, о семи минутах и о том, что никто не смеялся, даже он сам. Я сказала ему, что в тот день он мог бы произнести стоп-слово тридцать раз — и тридцать раз промолчал, каждый раз по собственной воле. Я не забрала у него ничего, кроме ярлыка.
Он увёз с собой на Рейн задание. Помада отправляется во внутренний карман его пиджака и остаётся там четыре недели, с закрытым колпачком. Всякий раз, когда он чувствует её на работе, он выпрямляется. Больше ничего.
Через десять дней пришло короткое сообщение. Вечером он прошёл по Кё, по тихой стороне, мимо Тритона, пока в платаны слетались попугаи. Он остановился у витрины с манекеном и не стал проверять, как выглядит в стекле. По городу он теперь ходит иначе, чем раньше, написал он. Прямее. Там, снаружи, он не позволил себе ничего, что кто-нибудь мог бы заметить, и всё же что-то стало видимым.
В конце он процитировал Гейне, из «Идей. Книги Ле Гран»: «Город Дюссельдорф очень красив, и когда думаешь о нём вдали…» Гейне написал эту фразу издалека, и кончается она тем, что на душе становится как-то чудно, если ты случайно там родился.
В тот вечер в Мюнхене я думала о Дюссельдорфе. О канале, который старше названия улицы, вдоль которой он течёт. О Тритоне, который с 1902 года стоит в воде и никогда не проверяет, как он выглядит. И о мужчине, для которого старое название аллеи стало теперь словом, которое он носит с собой и которое ему так и не пришлось произнести: Kastanie.
Два голоса из гостевой книги
Ф. и завешенное зеркало выдуманы. То, что следует дальше, — нет: две подлинные записи из моей гостевой книги в точном переводе с немецкого. Их оставили гости, а не персонажи этого рассказа, и Ф. не написал ни одной из них. Я привожу их здесь, потому что одна говорит о зеркале, а другая — о том, как мужчина держится, то есть именно о том, вокруг чего кружит история с Кё-Грабена.
«Первые тридцать дней были как медленное пробуждение от жизни, которую я никогда не считал недостаточной. Mistress Alexa ничего у меня не отняла. Она лишь дала мне зеркало, в котором я впервые увидел себя в полном разрешении» — Stefan A., запись в гостевой книге (перевод с немецкого)
«Она позволила мне делать то, чего там, снаружи, я никогда не смог бы сделать. И я заметил, что это не делает меня маленьким. Наоборот — с тех пор я изо дня в день держусь прямее» — Коленопреклонённый, запись в гостевой книге (перевод с немецкого)
Феминизация в настоящей сессии: что в рассказе правда
Рассказ сжимает в один день то, что в действительности часто разворачивается на протяжении нескольких встреч. Но каркас под ним — настоящий. Прежде чем я кого-то одеваю, мы разговариваем: о том, чего ты хочешь, о словах, которым позволено тебя задевать, и о тех, что остаются под запретом. Твоя спина, кровообращение, реакция кожи, лекарства и аллергии — всё это часть разговора, а лучше заранее — часть твоего профиля в закрытом разделе Safe Room. А перед каждым запросом ты подтверждаешь заявление о согласии и здоровье.
Стоп-слово мы назначаем до начала. Оно немедленно прекращает любое действие, даже посреди упражнения; если в роли тебя подведёт голос, у тебя есть ещё и знак рукой. Корсет я шнурую так, чтобы ты дышал свободно, и по ходу спрашиваю, как ты. На этот вопрос я жду честного ответа, а не храброго.
Феминизацию у меня можно забронировать от 90 минут, без доплаты к моему часовому гонорару, плюс аренда комнаты в Studio 60. С учётом времени на переодевание, осанку и обратный путь из роли ей хорошо подходит трёхчасовой интенсив. Тренинг в маске, унижение и вербальное доминирование включены, как и фиксация. Привозишь ли ты одежду и косметику и какие именно, мы обсудим заранее; что я хочу увидеть, я тебе скажу. Никакого полового акта, никакого орального секса — и в этой роли тоже.
Как я выстраиваю воспитание сисси или горничной, описано в разделе феминизация. Мои правила о границах и остановке изложены в разделе границы и безопасность.
С Кё в Studio 60: поезд, самолёт и планирование
С Главного вокзала Дюссельдорфа (Düsseldorf Hbf) до Главного вокзала Мюнхена (München Hbf) ходят ICE без пересадок; самым быстрым нужно добрых четыре с половиной часа, остальным — чуть меньше пяти. Маршруты и время в пути меняются вместе с ремонтными работами Deutsche Bahn, поэтому ориентируйся на актуальное расписание на день твоей поездки. Самолёт быстрее — по крайней мере на бумаге: электричка S-Bahn довезёт тебя от Главного вокзала до аэропорта Дюссельдорфа, полёт длится чуть больше часа, а из аэропорта Мюнхена в город идёт S-Bahn. Но с досмотром и дорогой в аэропорты и из них преимущество тает. Где именно находится студия, ты узнаешь, как только я подтвержу встречу и придёт твоя предоплата.
О чём стоит подумать гостям из Дюссельдорфа:
- Отправляй запрос заранее, прежде всего на субботы и на вечера с 20:00. Кто едет почти пять часов, не хочет перестраивать всё накануне вечером.
- Забронируй и оплати комнату в Studio 60 ровно на запрошенное время и пришли мне скриншот.
- Выбирай поезд как минимум с часом запаса. Если он опаздывает, сразу напиши мне; если ты опаздываешь на 30 минут и не даёшь о себе знать, это считается неявкой, а опоздание не продлевает сессию.
- Приезжай трезвым. Альтбир прибереги для возвращения на Рейн.
- Для феминизации упакуй одежду и косметику так, чтобы сумка на багажной полке не вызывала вопросов.
- После вечерней встречи запланируй лучше ночь в Мюнхене, а не последний поезд.
Конфиденциальность — с обеих сторон: то, что ты рассказываешь мне о своей жизни в Дюссельдорфе, остаётся у меня, а то, что происходит в студии, не покидает комнату.