Госпожа для гостей из Висбадена: сессии в Мюнхене
Если ты искал «Госпожа Висбаден» и попал на мою страницу, сначала прочти главное: в Висбадене я не принимаю. Мои очные сессии проходят в Мюнхене, в Studio 60, и больше нигде; я не прихожу ни к тебе домой, ни в гостиницу, ни в офис. Если ты готов проделать путь от Рейна до Изара, ты найдёшь меня там. Если нет — встретишь меня по видеосвязи.
Вот как ты договариваешься о встрече, если живёшь или работаешь в Висбадене:
- По ссылке Выбрать время ты выбираешь тип сессии — один час, интенсив (три часа) или онлайн-сессия (45 минут), — а затем день и время.
- При отправке открывается WhatsApp или Telegram; сообщение с ценой и номером запроса уже составлено за тебя.
- Я отвечаю лично. Встреча становится окончательной только после моего подтверждения; предоплата 50 € закрепляет её и засчитывается в гонорар.
- Комнату ты бронируешь и оплачиваешь сам, напрямую в Studio 60; аренда комнаты добавляется к моему гонорару.
Час у меня стоит 250 €, а если он начинается в 20:00 или позже — 300 €. Остальные позиции собраны в разделе цены и бронирование. Для онлайн-сессии комната не нужна: она идёт по видеосвязи по всему миру, длится 45 минут и стоит от 180 €, а остаток оплачивается до её начала. Со мной ты говоришь и переписываешься по-немецки или по-английски. Рассказ ниже кружит вокруг Tease and Denial — игры, в которой я решаю, как долго ты ждёшь.
Висбаден ночью: казино, Старый город, Кессельхаус
Вечерний Висбаден не похож на Франкфурт: он тише, колонн в нём больше, чем неона, и в нём есть казино, история которого уходит в XVIII век. Что открыто там по вечерам и что значится в афише:
- Курхаус и казино: в бывшем Винном зале Курхауса, отделанном панелями из вишнёвого дерева, играют в рулетку, блэкджек и покер; игровые автоматы стоят в восточном крыле застеклённой Колоннады источников (Brunnenkolonnade). Без удостоверения личности туда не пускают никого. По соседству, в зале Фридриха фон Тирша (Friedrich-von-Thiersch-Saal), проходят концерты и балы.
- Старый город у Гольдгассе и Грабенштрассе: винные погребки, рестораны и бары теснятся здесь вплотную друг к другу — место для той части вечера, когда ещё разговаривают.
- Культурный центр Шлахтхоф (Schlachthof): с 1994 года его ведёт независимый коллектив; здесь есть большой зал и Кессельхаус (Kesselhaus). В программе — концерты от панка до хип-хопа, техно-ночи в Кессельхаусе и квир-вечеринки.
- Фестивали круглый год: в июне — «Театриум» вокруг Государственного театра, лужайки Боулинг-Грин и Вильгельмштрассе; в августе — десятидневная Рейнгауская винная неделя у Рыночной церкви и ратуши; с конца ноября — Штерншнуппенмаркт, рождественский рынок Висбадена.
На публике фетиш в этом регионе заметнее всего на выставке: между Висбаденом и Франкфуртом, в выставочном центре Messecenter Rhein-Main в Хофхайме-ам-Таунус, дважды в год проходит BoFeWo — «Bondage Fetish World»: больше сотни экспонентов, шоу на главной сцене и мастер-классы, например по бондажу и спанкингу. Объявлены даты с 5 по 7 марта и с 8 по 10 октября 2027 года. Больший выбор студий и фетиш-вечеринок предлагает Франкфурт — на электричке S-Bahn до него меньше часа. Названий других студий я здесь не привожу. Если ты живёшь на другом берегу Рейна, для тебя есть отдельный рассказ — Госпожа в Майнце.
Зелёное зеро в Винном зале
В тот сентябрьский вечер я приехала в Висбаден на концерт, и когда под пышно украшенным потолком зала Фридриха фон Тирша отзвучал последний аккорд, спешить мне было некуда: мой поезд в Мюнхен уходил только на следующее утро. Я пересекла купольный зал, где на зелёных постаментах стоят мраморные копии Афины и Аполлона, и вместо того чтобы выйти на Вильгельмштрассе, направилась в казино в северном крыле. Там, в бывшем Винном зале с панелями из вишнёвого дерева, уже десятки лет катится шарик. На входе я показала удостоверение личности: здесь хотят знать, кто играет.
Он не играл. Это я заметила первым делом. У одного из рулеточных столов стоял мужчина немного за сорок, в тёмном костюме, без фишек перед собой, с блокнотом в клетку и карандашом. После каждого вращения колеса он записывал выпавшее число, не глядя, кто выиграл. Семнадцать. Четыре. Зеро. На зеро уголок его рта дрогнул.
«Вы ведёте протокол того, что уже закончилось», — сказала я.
«Я веду протокол того, что никакой закономерности нет, — ответил он, не поднимая глаз. — Время от времени это приходится доказывать себе заново».
Как он объяснил мне позже, он актуарий, страховой математик. Он рассчитывает вероятность того, что загорится крыша, что человек заболеет, что жизнь закончится раньше, чем было задумано. «Риск меня не пугает. Риск — это число. Чего я не выношу, так это отдельного случая».
Когда мы позже вышли на улицу, лужайка Боулинг-Грин лежала в темноте, шумели два каскадных фонтана, а над портиком, в свете фасада, стояла надпись AQUIS MATTIACIS — посвящение водам маттиаков. Мы пошли вдоль Колоннады источников, которая обрамляет газон с севера. С пятидесятых годов она застеклена: колонный зал длиной сто двадцать девять метров; в восточном крыле за стеклом мигают игровые автоматы казино. Он считал колонны — я видела это по его губам. Незадолго до конца я сказала: «Перестаньте». Он оборвал счёт посреди числа и прошёл последние шаги, так и не узнав, сколько было колонн. Я видела, как счёт в нём продолжается и не находит опоры.
«Вы всё время считаете», — сказала я.
«Всё время. Это успокаивает».
«Это не успокаивает. Это притупляет чувства. А только что у вас отняли результат».
Историю казино он, разумеется, знал. В августе 1865 года Достоевский застрял в Висбадене: дорожные деньги он проиграл за рулеточным столом в старом Курхаусе — том, что стоял на этом месте, пока Тирш не построил нынешнее здание. Выбраться отсюда ему удалось лишь спустя почти два месяца. Уже через неделю с небольшим в гостинице «Виктория» ему перестали подавать еду, давали только чай, а того, что присылали знакомые вроде Тургенева, едва хватало на накопившиеся долги. Год спустя он написал «Игрока» за двадцать шесть дней, и всякому, кто знает Висбаден, кажется, что в Рулетенбурге он узнаёт старый Курхаус, площадь перед ним, аллею к гостинице, хотя на то же самое претендуют Баден-Баден и Гомбург.
«Тридцать семь ячеек, — сказал актуарий, — и одна из них зелёная. На этом зеро держится всё заведение. Он мог бы это просчитать».
«Он знал. И всё равно играл. Думаете, дело было в деньгах?»
«А в чём же ещё?»
«В секунде перед тем, как шарик упадёт. В секунде, когда никто не может ничего рассчитать. Даже вы».
Он долго молчал. Потом сказал, что ни разу в жизни не играл, даже в лотерею. «Я не выношу, когда мою судьбу решает то, что меня не знает».
Этой фразы я и ждала. Я взяла у него из руки карандаш, открыла блокнот на странице с рулеточными числами и под последним зеро написала не число, а адрес своего сайта. «Между случаем и женщиной, которая решает, есть разница, — сказала я. — Случай никогда вас не узнает. Я — узнаю. Напишите мне и рассчитывайте на то, что я заставлю вас ждать». Потом я пошла прочь, вниз по Вильгельмштрассе, не оборачиваясь. Я знала, что он смотрит мне вслед и, вопреки всякой привычке, ничего не считает.
Девять дней без ответа
Его первое сообщение пришло через четыре дня и читалось как анкета на страхование жизни: пронумерованные пункты, чёткие формулировки, ничего не упущено. Возраст, рост, профессия. Давление, которое он держит в норме одной таблеткой по утрам. Опыта нет; зато, как он написал, есть «точное представление о том, чего я не умею: проигрывать, не зная причины».
Я не ответила. Ни в тот день, ни на следующий. Через пять дней пришло второе, более короткое сообщение: дошло ли первое? На девятый день после его первой строки я написала ему три предложения. Позже он признался, что за эти девять дней думал обо мне чаще, чем о своих актуарных таблицах, и что где-то после седьмого дня перестал считать дни. Ожидание, написал он, уже было игрой — ещё до того, как она началась. Я не стала ему возражать.
В предварительном разговоре мы перешли к подробностям. Я хотела знать, чего он не хочет: боли — не больше лёгкой, ничего, что будет видно на следующий день, никаких фотографий, ни слова о его работе. Я хотела знать, что выдержит его тело. Из-за давления я вычеркнула электростимуляцию, попросила его принять таблетку как обычно и велела внести всё в свой профиль в закрытом разделе Safe Room. Он хотел знать, сможет ли в конце «выиграть». Я написала: «Получишь ли ты в конце разрешение, решаю я. Ты заранее соглашаешься с тем, что ответ может быть и „нет“. Если ты этого не хочешь, скажи сейчас». Чтобы дать мне слово, ему понадобился час. Слово было: «Согласен».
Потом — стоп-слово. Он предложил «Зеро», и я отказала. Слово, которое может прозвучать в игре, не годится как аварийный выход. Мы сошлись на слове «Колоннада»: в комнате в Мюнхене его никто не произнесёт случайно. К нему добавилась шкала, которая ему понравилась, потому что состояла из чисел: если я спрашиваю, на какой он отметке, он отвечает числом от одного до десяти. Один значит: легко. Десять значит: ещё мгновение — и я скажу слово.
В календаре он выбрал четверг после обеда, забронировал и оплатил комнату в Studio 60 и прислал мне запрос со скриншотом. После моего подтверждения в тот же вечер пришла предоплата. Вечером накануне встречи он получил от меня одну строку: «Не бери с собой ничего, кроме блокнота, и приходи трезвым».
Три минуты песка
Он приехал вовремя, поездом из Висбадена, с выключенным телефоном и блокнотом в клетку во внутреннем кармане. Я забрала блокнот у двери и положила его на маленький столик, рядом с тремя предметами, которые он должен был там увидеть: латунными песочными часами на три минуты, белым кубиком и кожаным стаканчиком для игральных костей.
Я усадила его на тяжёлый стул, застегнула на его запястьях кожаные манжеты и пристегнула их к подлокотникам. Я проверила, проходят ли под манжету два пальца, велела ему разжать и сжать кулаки и спросила, не покалывает ли где-нибудь. «Если скажешь „Колоннада“, всё прекратится сразу. Не после следующего броска. Сразу». Он кивнул. «Скажи это слово один раз». Он сказал — тихо, и я услышала, что он знает, как оно звучит.
Правила я объяснила только один раз. Бросает он: я держу перед ним стаканчик, и он роняет в него кубик с кончиков пальцев. Чёт значит: я подхожу ближе. Нечет значит: я переворачиваю песочные часы, и три минуты он сидит совершенно неподвижно — без слова, без движения, без меня.
Он сразу всё подсчитал — я видела это по его глазам. Пятьдесят на пятьдесят, честная игра. Плечи его расслабились.
Чёт. Я встала у него за спиной и заговорила так близко к его уху, что моё дыхание он почувствовал раньше, чем понял слова. Рукой в чёрной кожаной перчатке я медленно провела по его предплечью до манжеты и обратно. Нечет. Песочные часы: три минуты, в которые я сидела напротив и смотрела на него, ничего не делая. Моего взгляда он не выдержал. Чёт, чёт, нечет. Я поднимала в нём напряжение, как волну, и каждый раз, когда чувствовала, что он приближается к краю, убирала руку посреди движения и оставляла его там, у самой черты. Песок сыпался, и в комнате не было слышно ничего, кроме его дыхания и тонкого шелеста в стекле.
После шестого броска он прошептал: «Четыре чёта, два нечета».
«Ты считаешь», — сказала я.
«Не могу иначе».
«Можешь. Ты как раз этому учишься».
Стаканчик остаётся закрытым
На седьмом броске я забрала у него стаканчик. Сама бросила в него кубик, встряхнула, опрокинула стаканчик на стол и приподняла ровно настолько, чтобы заглянуть под него могла бы только я.
«Нечет», — сказала я и перевернула песочные часы.
Он напрягся, натягивая манжеты. «Покажи».
«Нет».
«Это жульничество».
«Это банк».
Я смотрела, как он пытается с этим совладать. Семнадцать лет ему платили за то, чтобы он не верил ничему, чего нельзя проверить расчётом. Теперь он сидел на стуле в Мюнхене, и от него требовалось поверить женщине со стаканчиком в руке. Он потянул манжеты — не сильно, скорее как человек, который проверяет, действительно ли заперта дверь.
Я подождала, пока не пересыплется половина песка. «На какой ты отметке?»
«Семь».
«Ты знаешь слово».
Долгая пауза. «Я не хочу его говорить».
«Тогда скажи, чего ты хочешь».
«Знать, что под стаканчиком».
«Не узнаешь. И что теперь?»
Он не ответил. Он закрыл глаза, и в его лице что-то поддалось — так разжимается кулак, слишком долго сжимавший то, чего в нём давно уже нет.
С этого момента бросков больше не было. Стаканчик стоял там, где стоял, над числом, которого он никогда не узнает. Решала я. Ближе, прочь, песок, голос, тишина. Он больше не спрашивал про чёт и нечет: он понял, что у вопроса больше нет предмета. Дважды я подводила его к краю так близко, что его пальцы смыкались на подлокотниках, и дважды оставляла его там. Когда песок пересыпался в последний раз, я наклонилась к нему и сказала: «Не сегодня».
Он рассмеялся. Коротко, изумлённо, будто кто-то простил ему долг, который он считал неоплатным.
«На какой ты отметке?»
«Один».
Я расстегнула манжеты, растёрла ему запястья, дала воды и позволила сидеть, сколько он хотел. Мы тихо говорили ни о чём особенном — о поезде, об октябре. Стаканчик я так и не подняла.
Дважды два — пять
В «Записках из подполья» Достоевский вложил в уста своего рассказчика фразу, которую каждому актуарию стоило бы повесить над письменным столом: «дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти». А следом, почти нежно, — признание, что и дважды два пять — премилая иногда вещица. Человек из подполья бунтует не против математики. Он бунтует против мира, в котором всё уже рассчитано, включая его самого. «Человеку надо — одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела», — говорит он.
Игрок в Курхаусе ищет того же, но не там. Он хочет мгновения, в котором расчёт замирает, и доверяет его шарику. Но у шарика нет ушей. Он не слышит стоп-слова, не спрашивает, на какой ты отметке, не останавливается, когда у тебя дрожат руки. И в конечном счёте всё, что он приводит в движение, всё равно достаётся зелёному зеро, а значит — заведению. Кто отдаётся случаю, отдаётся тому, что его не видит.
То, что пережил мой гость в Мюнхене, со стороны походило на то же самое — и всё же было его противоположностью. Он тоже не знал, что лежит под стаканчиком. Но над его незнанием властвовало не колесо, а воля — воля, которая смотрела на него, слышала его число и при одном слове сразу бы остановилась. В этом разница между бессилием и самоотдачей. Бессилие никого не выбирало. Самоотдача выбрала, кому доверить своё незнание.
Одну мысль человек из подполья не додумал. Самостоятельное хотенье, о котором он кричит, может состоять и в том, чтобы отдать банк: добровольно, с открытыми глазами, на час — тому, кто умеет его держать. Значит, свобода не в том, что всё зависит от тебя. Она в том, что ты решил, кому доверяешь, и что можешь в любой момент забрать назад то, что отдал. Стоп-слово — не уступка слабости. Это доказательство того, что твоя самоотдача принадлежит тебе.
Сам Достоевский ещё раз приехал в Висбаден в 1871 году, снова проиграл и написал жене, что это был самый последний раз. За игорный стол он больше не садился. Город, в котором он потерял себя, стал городом, в котором он остановился. Мой гость никогда не играл; ему не нужно было останавливаться. Ему нужно было начать не знать.
Не считая
Его сообщение пришло на следующее утро — непривычно короткое и без нумерации. На обратном пути, писал он, примерно за час до Висбадена он прислонился лбом к окну, потому что у него вдруг увлажнились глаза, и так и не нашёл этому объяснения. Грустно ему не было. Скорее было так, будто кто-то снял с него груз, который он ни разу не клал на весы. В офисе он никому об этом не расскажет — ни коллеге, ни другу. Но сам он будет знать.
Ответа я заставила его ждать две недели. Он не переспрашивал.
Чего я ему так и не сказала: на седьмом броске я сама не заглянула под стаканчик. Я приподняла его, но смотрела на его лицо, а не на кубик, и сказала «нечет». Число никогда не имело значения. Значение имело то, кто его произносит.
В ноябре он написал ещё раз. Как-то в воскресенье после обеда он, по его словам, прошёл вдоль Колоннады источников от Курхауса до Вильгельмштрассе, мимо высоких окон, за которыми в восточном крыле мигали автоматы. На Боулинг-Грин ветер гнал по газону листву, лист за листом, так же ровно, как песок в часах. Только на Вильгельмштрассе он заметил, что не считал. Он до сих пор не знает, сколько там колонн.
«Хорошо, — ответила я. — Это число принадлежит банку».
Два голоса из гостевой книги
Обе записи ниже стоят в моей гостевой книге дословно, на немецком; здесь они приведены в точном переводе. Их оставили настоящие гости, и к актуарию из Висбадена или к другим персонажам этой истории они не имеют никакого отношения, даже если что-то в них перекликается с ней.
«Две недели между сессиями иногда даются тяжелее, чем сами сессии. Она заставляет меня ждать. Она не отвечает сразу. Она контролирует не только часы, когда я у неё, но и дни, когда меня у неё нет. Я понял, что именно в этом и состоит настоящая практика». — Andreas B., гостевая книга (перевод с немецкого)
«Во внешнем мире я никому об этом не рассказывал. И никому не расскажу. Но в тот вечер, когда я впервые побывал в сабспейсе, я на обратном пути остановил машину и плакал, не понимая почему. Мне не было грустно. Я испытал облегчение. Облегчение — от тяжести, которой я прежде не знал». — Daniel R., гостевая книга (перевод с немецкого)
Tease and Denial в настоящей сессии
История выдумана, практика — нет. Tease and Denial у меня входит в стоимость часа, без доплаты, — как и фиксация манжетами, ремнями или верёвкой, которую я охотно с этим сочетаю. Кубик, стаканчик и песочные часы — не обязательная программа. Играть ли с реквизитом, я решаю после предварительного разговора — по тому, что вижу в тебе.
Прежде чем начать, мы договариваемся о четырёх вещах:
- Границы: чего ты не хочешь, ты называешь заранее, и этого не происходит. Чего я не предлагаю, описано в разделе границы и безопасность.
- Здоровье: давление, сердце, эпилепсию, аллергии, травмы и лекарства ты указываешь в своём профиле в Safe Room. От этого зависит, что я применяю, а что исключаю.
- Стоп-слово: слово, которое в игре не встречается. Оно немедленно прекращает любое действие, даже посреди нарастающей волны.
- Финал: будет ли тебе позволено в конце, решаю я. Права на это у тебя нет, и с этим ты соглашаешься заранее.
Никакого полового акта, никакого орального секса. Если ты хочешь продлить отказ за пределы часа, загляни в раздел контроль целомудрия и кейхолдинг: как отдельная сессия в студии он требует минимум 120 минут, а в форме кейхолдинга возможен и под моим наблюдением по видеосвязи. Почему именно мужчины, которым на работе приходится всё держать под контролем, так охотно отдают его на час, — об этом мой текст почему мужчины ходят к Госпоже.
Из Висбадена в Studio 60 в Мюнхене
Поезд от Главного вокзала Висбадена до Главного вокзала Мюнхена (Hauptbahnhof) идёт около четырёх часов, обычно с одной пересадкой — например, во Франкфурте или в Майнце. В Мюнхене электричка S1 довезёт тебя от Главного вокзала прямо в район Моосах (Moosach), где находится студия; точный адрес я пришлю после подтверждения и предоплаты. На машине это добрых 400 километров, а перелёт из Франкфурта почти не экономит времени, если учесть дорогу в аэропорт и ожидание у выхода на посадку.
В сам день встречи:
- Планируй с запасом: если ты четыре часа в дороге, лучше выбрать дневное время, чем самый поздний вечерний час. Задержка поезда сокращает твоё время у меня, а не продлевает его. Напиши мне, как только станет ясно, что ты опаздываешь: кто опоздает больше чем на 30 минут и не предупредит, тому я засчитываю неявку.
- Сначала комната: забронируй и оплати комнату в Studio 60 ровно на своё время, затем отправь запрос и следом пришли скриншот бронирования.
- Проверь обратную дорогу: перед бронированием посмотри, когда уходит последний поезд в сторону Висбадена. После поздней встречи ночь в Мюнхене часто оказывается более спокойным выбором.
- Вовремя и трезвым: это правило не отменяют и четыре часа в поезде. Кто выпил, в комнату не войдёт.
Конфиденциальность у меня работает в обе стороны. Никто в Висбадене не узнает от меня, что ты делаешь в Мюнхене, а для запроса достаточно имени. Тебе должно быть не меньше 18 лет; я могу попросить подтверждение возраста. Если ты едешь ко мне из Саарланда, для тебя есть отдельный рассказ — Госпожа в Саарбрюккене.