Из Берлина на сессию: почему путь ведёт в Мюнхен
Я живу и работаю в Мюнхене. Если ты вводишь в поисковик «госпожа Берлин» и попадаешь ко мне, на самом деле ты ищешь путешествие: очно я принимаю гостей только в Studio 60, БДСМ-студии на северо-западе Мюнхена. В Берлин я не приезжаю — ни в квартиру, ни в гостиницу.
Вот как поиск превращается во встречу:
- По ссылке Выбрать время выбери тип сессии, день и время. Одно нажатие открывает WhatsApp или Telegram с уже написанным для тебя сообщением — с ценой и номером запроса.
- Я отвечаю лично. Окончательной встреча становится только после моего подтверждения, а закрепляет её предоплата 50 €.
- Комнату ты бронируешь и оплачиваешь напрямую в Studio 60, а мне присылаешь скриншот бронирования. Аренда комнаты не входит в мой гонорар.
Если проделать этот путь ты не можешь или не хочешь, встретимся на онлайн-сессии по видеосвязи: 45 минут, по всему миру, от 180 €. Я говорю и пишу по-немецки и по-английски и на обоих языках одинаково строга. Что включает в себя бондаж верёвками у меня, описано в разделе Бондаж в Мюнхене; подробно о гонорарах ты прочтёшь в разделе Цены. Если ты живёшь к юго-западу от городской черты, тебе, возможно, ближе рассказ на странице Госпожа в Потсдаме.
Берлинские ночи: клубы, кварталы и фетиш
Берлин не прячет свои ночи. Berghain — в бывшей теплоэлектростанции во Фридрихсхайне, недалеко от Восточного вокзала (Ostbahnhof) — открывает свою клубную ночь в субботу в 23:59 и нередко завершает её лишь в понедельник утром. KitKatClub в Митте, неподалёку от Янновицбрюкке (Jannowitzbrücke), основан в 1994 году; своим названием он обязан клубу из мюзикла «Кабаре» и по сей день называет себя местом гедонизма и кинка. По субботам здесь проходит «CarneBall Bizarre», и на входе решают, подходит ли к этой ночи латекс, кожа или продуманный фетиш-наряд.
Само «Кабаре» ведёт в Шёнеберг. Около 1930 года на Ноллендорфштрассе жил Кристофер Ишервуд, чьи берлинские рассказы легли в основу мюзикла. Улицы вокруг Ноллендорфплац и Моцштрассе образуют сегодня Регенбогенкиц (Regenbogenkiez) — радужный квартал со своими барами и Лесбийско-гейским городским праздником в июле. В паре кварталов оттуда, вокруг Фуггерштрассе, каждый сентябрь проходит Folsom Europe: уличный праздник кожи и фетиша, который начался в 2004 году на Фуггерштрассе и Вельзерштрассе примерно с 3500 гостями и на который организаторы теперь ждут больше 20 000 человек.
Студий доминатрикс в Берлине много, и разбросаны они по всему городу: от маленьких комнат, где Госпожа работает одна, до больших домов с темницами и клиническими комнатами. Многое из того, что в других местах остаётся за закрытыми дверями, в Берлине выходит ещё и на сцену — на вечеринках, в клубах, на улице. Моя работа — противоположность этому. Одна комната, одна дверь, один гость. Именно поэтому некоторые и отправляются в путь на юг.
Вечер в зимнем саду
Был февраль — последняя зима перед тем, как Литературный дом закрылся на долгую реконструкцию. Я приехала в Берлин не по работе, а на чтения в большом зале, и, когда прозвучали последние вопросы, перешла в зимний сад. Вилла на Фазаненштрассе стоит в глубине, за палисадником, меньше чем в ста метрах от Курфюрстендамма, и всё же шум бульвара почти не проникает внутрь. Магдебургский промышленник велел построить её в 1889 году как свадебный подарок дочери и её мужу — капитану третьего ранга, участнику первой и второй германских экспедиций к Северному полюсу. Мне нравилась мысль, что когда-то здесь жил моряк — человек того ремесла, в котором узлы вязать учатся раньше, чем отдавать приказы.
В декабре 1929 года здесь читал Томас Манн — из тогда ещё не законченного «Феликса Круля», романа о человеке, которому подвластна любая поза. В тот вечер в зимнем саду стоял пар от кофе и мокрых пальто, лежали наготове газеты, а снаружи голый сад ждал лета и своих столиков.
За соседним столиком в одиночестве сидел мужчина с чашкой и рисовал на салфетке: две скрещённые планки, от которых вниз бежали тонкие линии к маленькой фигурке без лица.
«Вага марионетки», — сказала я.
Он поднял глаза — не удивлённый, скорее застигнутый врасплох. Он рассказал, что сам мастерит марионеток, а в берлинских театрах монтирует подъёмы, на которых над головами актёров висят задники и грузы: ручные противовесные подъёмы, их чугунные противовесы, пеньковые канаты, с которыми работают на ощупь. «Весь вечер я держу нити, — сказал он, — а потом спотыкаюсь о порог буфета». Позже он будет подписывать свои сообщения буквой Э.
Вечер был посвящён диалогу Клейста «О театре марионеток», который вышел в декабре 1810 года в «Берлинских вечерних листках» (Berliner Abendblätter) — собственной газете Клейста. Э. процитировал по памяти: «Всякое движение […] имеет свой центр тяжести; достаточно управлять им изнутри фигуры». Потом тихо рассмеялся. «С куклами это работает. У меня душа сидит в локте». И это тоже есть у Клейста: господин К. описывает молодого танцовщика, который в роли Париса подаёт Венере яблоко, и душа у него при этом сидит в локте; смотреть на это, говорит он, страшно. Мне понравилось, что Э. посмеялся над собой прежде, чем это успел бы сделать кто-то другой. Это была самозащита, аккуратно построенная, как противовес.
«А кто управляет твоим центром тяжести?» — спросила я.
Он ответил не сразу. Потом заговорил о репетициях, когда под закреплёнными им грузами стоят двадцать человек. Ответственность, сказал он, давно перестала быть для него тяжестью; она стала осанкой, которую он не ослабляет никогда — даже во сне.
Я сказала ему, чем занимаюсь. Без смущения и не как предложение, а так, как называют профессию: что я работаю в Мюнхене, в Studio 60, и связываю людей, которые забыли, каково это — не держать всё самому. Он перевернул салфетку, словно рисунок мог подслушивать. «Вы подвесили бы меня? На верёвках, как марионетку?»
«Нет, — сказала я. — Куклам Клейста земля нужна лишь затем, чтобы едва коснуться её. Тебе она нужна, чтобы на ней отдохнуть. Я вернула бы тебя земле».
На тротуаре Фазаненштрассе, под фонарём, я дала ему адрес своего сайта. «Пиши, если ты всерьёз, — сказала я. — И не пиши, чтобы мне понравиться».
Письма о центре тяжести
Его первое сообщение пришло через одиннадцать дней, и оно было слишком длинным. Он выстроил его, как театральный подъём: грузы, силы, страховки. Он писал, что ещё ни разу не отдавал управление в чужие руки — ни на сцене, ни в жизни. Он писал о плече, которое после падения с рабочей галереи даёт о себе знать при некоторых движениях, и о давлении, которое он каждое утро держит в узде таблеткой. Он хотел, чтобы его связали «как следует», писал он, и я знала, что у него «как следует» означает: так, чтобы он всё ещё мог это контролировать.
Я ответила семью строками. Что отношусь к его плечу серьёзно и поэтому свяжу ему руки спереди, а не за спиной. Что ни одна верёвка не коснётся его шеи. Что я буду проверять его пальцы и кисти так часто, как сочту нужным, из-за давления никогда не оставлю его надолго в одной позе, а о любом покалывании или онемении он скажет мне сразу, вместо того чтобы мужественно терпеть. Что рядом с нами будут лежать ножницы — быстрее любого узла. Что он придёт трезвым. Никакого полового акта, никакого орального секса — это было решено прежде, чем он успел спросить. И что стоп-слово — не слабость, а то место, где начинается моё доверие к нему.
Он выбрал «Schnürboden» — так по-немецки называют колосники, решётку высоко над сценой, к которой подвешено всё, что поднимают и опускают. Это слово, писал он, звучит у него по двадцать раз на дню, но ещё ни разу не означало, что что-то прекращается. На случай, если в путах слова его покинут, мы условились о втором знаке: он будет держать в руке маленькую вагу из липы — одну из тех, что сделал сам. Упадёт она — я останавливаюсь. Без вопросов, без переговоров.
Он спросил, хватит ли часа. Я написала, что час — это больше, чем он думает. Он выбрал вторник, начало в 16:00, сам забронировал комнату в Studio 60 и прислал мне скриншот, точный до минуты; после моего подтверждения предоплата пришла в тот же вечер. Его последнее сообщение перед поездкой состояло из одной фразы: «Боюсь, что буду подыгрывать».
Я ответила: «Будешь. Поначалу».
Шесть миллиметров джута
Он приехал утренним поездом с Главного вокзала Берлина и оказался в Моосахе (Moosach) на полчаса раньше. Я заставила его ждать. Приехать раньше — способ держать всё в руках; я хотела, чтобы эти полчаса он в руках удержать не мог.
В комнате на полотне лежали верёвки — семь мотков джута толщиной шесть миллиметров, опалённых и промасленных, — а рядом ножницы. Я велела ему снять обувь и часы, выключить телефон. Рубашку и брюки он оставил: для того, что я задумала, мне нужна была не его кожа, а его внимание. Вагу я сама вложила ему в правую руку.
«Твоё слово?»
«Schnürboden».
«А если оно тебе изменит?» Он разжал пальцы, вага качнулась, и он поймал её, прежде чем она коснулась пола. Конечно, поймал. «Тогда ты её роняешь, — сказала я. — И не ловишь».
Он подыгрывал, как и предупреждал. Когда я наложила первую верёвку на его запястья, он уже поднимал руки в положение, которое считал правильным. Он помогал мне. Помогал так, как помогает коллегам наверху, на колосниках, — чутко, на шаг впереди, без устали, — и всякий раз, когда он помогал, его душа оказывалась где угодно, только не в центре.
Я остановилась. Развязала всё, что успела связать, не торопясь, виток за витком, и положила верёвки обратно на полотно. Он стоял и не понимал. «Это построил ты, — сказала я. — Я только смотрела». И начала заново.
На этот раз я молчала. Я вела его руки туда, где хотела их видеть, — перед телом, предплечье на предплечье — и каждый раз ждала, пока не уйдёт едва заметное сопротивление в его мышцах, и только потом вязала дальше. Дело шло небыстро. Джут шуршал, проходя сквозь собственную петлю, сухой, как солома. Я наложила обвязку над грудью и под ней, оставила плечи без натяжения, шею нетронутой и затягивала верёвку ровно настолько, чтобы она держала, но никогда так, чтобы врезалась.
«Большие пальцы», — сказала я. Он развёл их. «Кулак». Он сжал вагу в кулаке. Пальцы были тёплыми, цвет хороший. Я велела ему опуститься на колени на подушку и привязала его бёдра к икрам — сначала левую ногу, потом правую, — так что встать без моего позволения он уже не мог.
Потом я больше ничего не делала. Я села напротив и смотрела на него. Он стоял на коленях, удерживаемый семью верёвками, с вагой в руке, и я видела, как он продолжает работать: переносит вес, выпрямляет спину, ищет позу, в которой выглядел бы хорошо. Шли минуты. В какой-то момент — я могу точно его назвать, потому что изменилось его дыхание — он перестал. Он не обмяк. Он опустился в свои верёвки, как опускаются в кресло, которому наконец доверяют свой вес.
Я встала, положила одну ладонь плашмя между его лопатками, другую — на здоровое плечо и позволила ему немного склониться в сторону, в мою руку, и обратно. Он поддавался без сопротивления, без умысла. Человек, который перестал решать, как он выглядит. Я спросила, всё ли ещё в порядке с руками и ногами. «Да», — сказал он, и слово пришло откуда-то глубже, чем обычно. Вага спокойно лежала в его кулаке. Она не упала.
Марионетка или бог
В конце диалога клейстовский господин К. утверждает нечто неслыханное: грация в наибольшей чистоте проявляется в теле, у которого либо вовсе нет сознания, либо оно бесконечно, — в марионетке или в боге. Между ними стоим все мы, остальные, со своим жеманством. А жеманство, говорится в тексте, возникает, «когда душа […] находится в какой-либо иной точке, нежели в центре тяжести движения».
В Studio 60 я увидела, что он имел в виду, — только с другой стороны. Э. не стал марионеткой. Своё сознание он не утратил, а отдал — верёвкам и мне. И я не стала богиней. Но в тот час я уделяла его телу больше внимания, чем он сам когда-либо сумел бы ему уделить: теплу его пальцев, давлению на внутренней стороне рук выше локтя, тяжести на коленях, дыханию, которое становилось медленнее.
Отсюда следует одна мысль о власти, которую легко упустить из виду в городе, где власть так часто разыгрывают напоказ: тот, кто держит нити, не свободен. Машинист у Клейста находит линию движения, лишь когда сам переносится в центр тяжести куклы, — иначе говоря, когда танцует вместе с ней. Я не могла оставить Э. одного ни на секунду, не могла забыть ни одного узла, ни минуты не принадлежала себе. Моя власть над ним была полной, и она привязывала меня к нему, как другой конец верёвки.
А свобода? Она была не в тех мгновениях, когда он сопротивлялся, а в том, когда он перестал. Мужчине, который годами страховал каждый груз над чужими головами, было позволено самому стать грузом, который страхует кто-то другой. «Но рай заперт на засов, и херувим позади нас, — пишет Клейст, — нам придётся совершить путешествие вокруг света и посмотреть, не открыт ли он, быть может, снова где-нибудь сзади». Э. не совершал путешествия вокруг света — только добрых шестьсот километров по железной дороге на юг. Но он вошёл через чёрный ход, и на один час тот стоял открытым.
Вага без нитей
Я развязывала его медленно, в обратном порядке, и держала руку у него на спине, когда упал последний виток. Он долго сидел на полу, с пледом на плечах, со стаканом воды в ладонях; отпечаток джута лёг тонким узором из ромбов на его предплечья. Час истёк, а он так и не спросил, сколько времени. Человек, который каждый вечер с точностью до секунды поднимает и опускает грузы над сценой, не хотел знать, как долго он простоял на коленях.
Вечером он уехал обратно. В дороге, где-то за Эрфуртом, он написал мне, что наутро в 7:00 будет стоять наверху, на колосниках, отвечая за всё, что висит над головами других. И что впервые за много лет думает об этом без внутреннего сопротивления, потому что теперь знает: есть место, где этот груз можно сложить, пока его держит кто-то другой.
Он ещё несколько раз приезжал в Мюнхен. Этой осенью, спустя добрых два с половиной года после того февраля, он прислал мне открытку из Берлина. Литературный дом после более чем двух лет строительных работ возвращается в свою виллу, писал он; он прошёл по Фазаненштрассе и с тротуара посмотрел через палисадник на дом, где мы встретились. А потом, писал он, шёл дальше и ни разу не споткнулся о бордюр. Заметил он это только на углу Курфюрстендамма, между шумом впереди и тишиной за спиной: что шёл, не думая о том, как.
На обороте он нарисовал вагу. Ни нитей, ни фигурки. Только две скрещённые планки, которым больше нечего нести.
Два голоса из гостевой книги
Две записи ниже стоят в моей гостевой книге слово в слово; здесь они переведены с немецкого. Их написали не персонажи рассказа, и Э. их не писал; я ставлю их рядом с историей, потому что они говорят о времени и ответственности то, что не нуждается в вымысле.
«Первая сессия длилась час. Я думал, это будет недолго. Она оказалась длиннее любого дня, который я прожил до неё. Госпожа, благодарю Вас». — Раб B., запись в гостевой книге (перевод с немецкого)
«Сорок часов в неделю я отвечаю за шестьдесят сотрудников. Когда я выхожу из комнаты Alexa, эта ответственность возвращается ко мне. Но между уходом и возвращением есть нечто, в чём я нуждался, сам того не зная. Она показала мне, что в моей системе бывает пауза — если её ведёт нужный человек». — Marcus S., предприниматель, 52, запись в гостевой книге (перевод с немецкого)
Другие записи, в оригинале на немецком, ты найдёшь в гостевой книге.
Верёвка и фиксация в настоящей сессии
В рассказе многое сжато. Только не безопасность. Фиксация верёвкой или ремнями, в том числе жёсткая, включена в стоимость часа; мумификация требует не меньше 90 минут. Какая поза, как долго и как туго — решаю я, в границах, которые мы установим заранее.
- Предварительный разговор: заранее ты сообщаешь мне о проблемах с суставами или спиной, о болезнях сердца и сосудов, о лекарствах и обо всём, что меняет реакцию твоего тела на давление. Лучше всего — внеси это в свой профиль в закрытом разделе Safe Room.
- Стоп-слово и знак: мы условимся о слове и — для особенно напряжённых моментов — о знаке без слов. И то и другое сразу прекращает всё, что происходит.
- Во время фиксации: я проверяю пальцы, цвет кожи и чувствительность, спрашиваю о покалывании или онемении и лучше освобожу тебя слишком рано, чем слишком поздно. Шея остаётся свободной, ножницы лежат под рукой, и, пока ты связан, я не выхожу из комнаты.
- Следы: джут может оставить отпечатки на несколько часов. Если в Берлине их никто не должен видеть, скажи мне об этом заранее.
Никакого полового акта, никакого орального секса. Подробнее о материале, продолжительности и о том, как начать знакомство с верёвкой, — в разделе Бондаж в Мюнхене; основные правила о границах и остановке — в разделе Табу, границы и безопасность.
Из Берлина в Studio 60
Поезда ICE Sprinter между Берлином и Мюнхеном по пути останавливаются в Галле, Эрфурте и Нюрнберге и идут около четырёх часов; ICE с большим числом остановок едут дольше, а во время ремонтных работ на путях — заметно дольше. Поэтому проверь расписание, прежде чем отправлять запрос. От Главного вокзала Мюнхена (Hauptbahnhof) электричка S-Bahn довезёт тебя до Моосаха. Если ты сядешь в поезд в Берлине утром, ты сможешь быть у меня во второй половине дня и вечером уехать обратно; для поздней встречи лучше запланируй ночь в Мюнхене.
- Порядок: сначала выбери время в календаре, потом забронируй и оплати комнату в Studio 60 ровно на это время, затем отправь запрос со скриншотом. Билет на поезд лучше покупать только после моего подтверждения.
- Запас: заложи час на непредвиденное. Опоздание поезда не продлевает сессию. Если ты опаздываешь на 30 минут и не предупреждаешь меня, это считается неявкой. Напиши мне, как только заметишь, что времени остаётся в обрез.
- Приезжай трезвым: четыре часа в поезде — это долго, а вагон-бистро всегда рядом. Если ты выпил, моя дверь останется закрытой.
- Пунктуально и опрятно: приходи так, как пришёл бы на важную встречу, и выключи телефон до начала.
Конфиденциальность — с обеих сторон. Точный адрес ты получишь только после подтверждения и предоплаты, и никому в твоей берлинской жизни незачем знать, куда ты едешь. Оставь себе немного времени между сессией и отъездом; тогда часы в поезде, идущем на север, станут хорошим переходом — лучше, чем прыжок прямо в берлинский вечер.