Госпожа Магдебург: сессии в Мюнхене, контроль — и по видеосвязи
Я не Госпожа из Магдебурга и не выдаю себя за неё. Мои очные сессии проходят в Мюнхене, в Studio 60; в Магдебург я не приезжаю — ни к тебе домой, ни куда-либо ещё. Кто едет с Эльбы на Изар, планирует целый день, и у меня само это планирование — уже часть встречи.
Вот как мы договариваемся о встрече:
- Календарь: В календаре бронирования ты выбираешь тип сессии, день и время.
- Сообщение: Одно нажатие открывает WhatsApp или Telegram с готовым текстом, где уже указаны цена и номер запроса.
- Подтверждение: Я отвечаю лично. Окончательной встреча становится только после того, как я её приму и ты внесёшь предоплату 50 €, которая засчитывается в гонорар.
- Комната: Комнату в Studio 60 ты бронируешь и оплачиваешь сам, напрямую в студии, и присылаешь мне подтверждение скриншотом.
Сколько стоит дневной час, а сколько — вечерний, сказано на странице Цены и бронирование. Для времени между двумя поездками есть онлайн-сессия по видеосвязи: 45 минут, по всему миру. Так, на расстоянии, можно вести прежде всего контроль целомудрия: ключу не нужно путешествовать. Говорить и переписываться со мной можно по-немецки и по-английски.
Магдебург ночью: Хассель, своды, берег Эльбы
В 2005 году Магдебург отметил двенадцать веков со дня своего первого упоминания в письменном источнике, и по городу заметно, что начинать заново ему приходилось не раз: в 1631 году, в Тридцатилетнюю войну, и в 1945-м, после воздушных налётов. Ночная жизнь здесь неброская и рассыпана по нескольким местам, которые стоит знать.
- Хассельбахплац: «Хассель» на южном конце улицы Брайтер-Вег, в кольце фасадов эпохи грюндерства — лет бурного подъёма конца XIX века, — долго был кварталом пивных. Он изменился, о его будущем спорят уже много лет, и всё же многие ночи по-прежнему начинаются именно здесь.
- Buttergasse: Клуб в исторических сводчатых подвалах у Старого рынка (Alter Markt); вечеринки — в основном по выходным.
- Festung Mark: Бывшую оборонительную казарму (Defensionskaserne) 1864–1865 годов, укреплённое здание на старом северном фронте крепости, в 2001 году спасли от продажи, и с тех пор она служит культурной площадкой: в её залах проходят концерты, спектакли, литературные чтения и вечеринки.
- Factory: Клуб в районе Букау вмещает в большом зале до тысячи человек; концерты здесь чередуются с вечеринками.
- Берег Эльбы: У Петрифёрдера в тёплое время года открывается пляжный бар — он существует уже больше двадцати лет. Пройдёшь по набережной — увидишь собор над рекой и мосты, которые в темноте кажутся значительнее, чем днём.
Публично объявленных фетиш-вечеринок с постоянным расписанием я в последнее время в Магдебурге почти не находила; то, что есть, происходит скорее в узком, частном кругу. Студии доминатрикс здесь тоже есть. Названий я не привожу и ни с одной из этих студий не сотрудничаю. На большой фетиш-уикенд многие в сентябре едут в Берлин — на Folsom Europe в Шёнеберге.
Полушария под золотыми шарами
В Магдебурге я была в апреле, в субботу, без встречи и без гостя — только ради собора и ради одного дома, который много лет хотела увидеть. Зелёная цитадель стоит на улице Брайтер-Вег, в нескольких шагах от Соборной площади, — розовая, как нечто, что ни за что не просит прощения. Её спроектировал Фриденсрайх Хундертвассер, но законченной так и не увидел: он умер в феврале 2000 года, а дом открыли в октябре 2005-го. На крыше растёт трава, из крыши и из стен растут деревья, и ни один ряд окон не идёт по линейке. Ни одно окно не похоже на другое, сказала женщина, которая водила нас по дому, и каждый жилец вправе сам расписать фасад вокруг своего окна — настолько, насколько дотянется рука с кистью. Почти никто этого не делает. Но и право, которым не пользуются, кое-что говорит о доме.
Потом я сидела в большем из двух внутренних дворов, там, где журчит фонтан, с чаем из кафе на первом этаже. За соседним столиком мужчина вертел между большим и указательным пальцами чёрное резиновое кольцо — всё в одном ритме, как другие перебирают чётки. Лет сорока, серый пиджак, блокнот, исписанный кривыми, похожими на серии измерений. Я спросила, что он вертит.
— Уплотнение, — сказал он. По-немецки это Dichtung: тем же словом немцы называют и поэзию.
— В этом городе? — спросила я. — Я думала, здесь качают воздух, а не пишут стихи.
Он очень точно объяснил, что работает в испытательной лаборатории, где проверяют уплотнения для клапанов и сосудов под давлением, и что его дело — выяснять, как долго что-то сохраняет герметичность, если не давать ему покоя. О резине он говорил так, как другие говорят о людях: рано или поздно поддаётся всё, вопрос лишь в том, когда и в каком месте. Своё имя он назвал позже; здесь его зовут Р.
— А Герике? — спросила я.
Тут он впервые по-настоящему поднял глаза. Отто фон Герике, бургомистр этого города после того, как Тридцатилетняя война обратила его в руины, в середине 1650-х годов сложил вместе два медных полушария, выкачал из них воздух и заставил две упряжки лошадей тянуть их в противоположные стороны. Разнять половины лошади не смогли.
— Поразительна не сила тяги, — сказал Р. — Поразительно то, что шары ничто не скрепляет. Ни замка, ни клея. Только то, чего не хватает.
Я сказала ему, чем занимаюсь и где. Он остался сидеть, а так поступает не каждый.
— Значит, наши полушария у вас, — сказал он.
Экземпляры, которые считаются подлинниками Герике, сегодня хранятся в Немецком музее (Deutsches Museum) в Мюнхене. Он не спрашивал ни о ценах, ни о фотографиях — только о ключах: кто их держит, как долго и что бывает, если один из них потеряется. Это был правильный вопрос в неправильное время. Я назвала ему своё имя и сказала, как мне пишут, — не здесь и не сегодня. Потом отнесла чашку обратно и оставила его сидеть во дворе с его кольцом, под деревьями, которые растут из стены дома и ни у кого не спрашивают разрешения.
Договор с клапаном
Его первое сообщение пришло через четыре дня и было настолько деловым, что я прочла его дважды, чтобы найти под ним беспокойство. Он хотел, чтобы его заперли. Он хотел, чтобы ключ был не в его руках. И — это стояло в самом конце — он не хотел никакой даты окончания.
Последнее желание я вычеркнула первым.
В его лаборатории нет сосуда под давлением без предохранительного клапана. Об этом я ему и напомнила в ответе — и добавила, что у меня действует то же правило. Клапан здесь называется стоп-словом. Мы сошлись на слове «медь», по металлу полушарий: одно слово — и всё прекращается сразу, без обсуждений и без того, чтобы я потом ставила ему это в упрёк. Был и второй клапан, на этот раз из металла. Аварийный ключ, запечатанный в мешочек с номерной пломбой — такие ставят на электросчётчики. Он мог сорвать её в любой момент, если того потребует тело, и тогда ему нужно было лишь прислать мне номер. Сорвать пломбу по необходимости — не провал. Сорвать её от нетерпения — решение, о котором мы поговорим.
Потом пришли вопросы, на которые никто не любит отвечать. Сердце и кровообращение, лекарства, аллергии, чувствительная кожа, прежний опыт с клеткой. Ничего такого у него не было. Он уже два года жил один; не было никого, от кого пришлось бы что-то скрывать. Это делало всё проще, но не легче. Он прислал мерки, которые я запросила, — с точностью до третьего знака после запятой, — и я ответила, что посадка у меня не обсуждается. Что давит, то снимается. Об онемении, боли, раздражённой коже он сообщает сразу, даже если это портит настроение.
Мы определили, как будут выглядеть недели. Ключ, которым я его запираю, остаётся у меня в Мюнхене. Второй лежит у него под пломбой. В установленное время он срывает пломбу, моет клетку, снова запирается, запечатывает аварийный ключ под новым номером и присылает мне оба номера — старый и новый. Раз в неделю я вижу его по видеосвязи. Сколько длится фаза, решаю я, а не его честолюбие.
«А если я захочу больше?» — написал он.
«Тогда ты ждёшь, — написала я. — Это та часть, которой ты ещё не знаешь».
Он запросил два часа в пятницу после обеда, в конце мая. Комнату в Studio 60 он уже забронировал, скриншот был приложен. Редко какой запрос бывал настолько аккуратным. Редко кто так мало знал, на что идёт.
Studio 60: щелчок и час без часов
Он приехал поездом — четыре с половиной часа, одна пересадка в Галле — и стоял у двери минута в минуту, как я и ожидала от человека, который измеряет падение давления в паскалях. Трезвый, телефон выключен. Сначала мы просто сидели. Я велела ему произнести стоп-слово вслух, дважды, пока оно не перестало звучать как просьба и не зазвучало как инструмент, который принадлежит ему.
Потом — клетка. Посадку я проверила так же, как проверяю всё, — не спеша и без комментариев — и спросила: давит? греет? что-нибудь натирает? Он сказал, что сидит хорошо. Я велела ему встать, пройти несколько шагов, сесть — и спросила ещё раз. Только тогда я заперла замок. Звук тише, чем думаешь: щелчок, не громче шариковой ручки. Он представлял его громче — это было видно по его лицу.
Ключ я нанизала на тонкую цепочку, но не надела её себе на шею, а положила на пол — на расстоянии вытянутой руки перед ковриком, на котором он стоял на коленях; когда колени того требовали, ему разрешалось сесть на пятки. Его запястья были в кожаных манжетах, пристёгнутых коротким ремнём к кольцу: свободы хватало, чтобы не пережать кровоток, но не хватало, чтобы дотянуться до цепочки. Я села в кресло позади него, там, где он не мог меня видеть, и читала.
Заключение питается продолжительностью, а не действием. Первые полчаса он говорил — о дороге, о студии, о себе. Я не отвечала. Во вторые полчаса он замолчал, и тишина начала работать. Он не знал, который час. Он слышал, как я переворачиваю страницу. Время от времени я вставала, клала ладонь ему между лопаток и спрашивала: «Где ты?» — «Здесь», — отвечал он, а однажды, после долгой паузы: «У ключа». Я проверяла его руки, цвет пальцев, посадку манжет и снова садилась. Через час я отстегнула ремень, дала ему воды, позволила выпрямить ноги и размять плечи, а потом пристегнула снова; ключ лежал нетронутым на своём месте.
Затем наступил момент, к которому ведёт каждое заключение. Он потянул. Немного, лишь настолько, насколько позволял ремень, — пальцы вытянуты к цепочке, которая лежала на ладонь дальше, чем он мог дотянуться. Я дала ему тянуть и молчала. Он мог сказать «медь», и всё бы закончилось; он знал это, и я знала, что он знает. Он не сказал. Через некоторое время он опустил руки, положил лоб на коврик и выдохнул — так долго, будто кто-то открыл клапан на сосуде под давлением.
— Это опыт Герике, — сказала я. — Тянешь с обеих сторон, и всё без толку. Не потому, что замок такой прочный. А потому, что ты перестаёшь тянуть, как только понимаешь, что тебя держит.
Я подняла цепочку и надела её себе на шею. Перед уходом он ещё четверть часа сидел в кресле с водой и пледом, и я в последний раз спросила о посадке. Вечером он уехал обратно в Магдебург запертым: запечатанный аварийный ключ — во внутреннем кармане, номер пломбы — в моём телефоне.
Что скрепляет пустота
Настоящей сессией стали недели, которые последовали за этим. Первая фаза длилась четыре дня, вторая — десять; после этого я больше не называла чисел. Каждый второй вечер приходило сообщение с двумя рядами цифр: номер сорванной пломбы и номер новой. Раз в неделю он садился перед камерой, отчитывался, подносил пломбу к объективу и получал задания. Прогулка без телефона вдоль Эльбы до Лукасклаузе — старой оборонительной башни на берегу, где сегодня музей хранит память о Герике. Час неподвижного сидения. Страница о том, чего ему нельзя делать и почему он этого не делает, хотя мог бы.
У схоластов было положение, которое они возводили к Аристотелю: natura abhorret vacuum — природа не терпит пустоты. Герике противопоставил ему свой насос — на глазах у публики, с медью и силой тяги. Пустота — не то ничто, от которого всё бежит. Это то, что прижимает две половины друг к другу так крепко, что перед ним бессильна любая тяга. Не шары держатся друг за друга — это делает воздух снаружи: равномерно, со всех сторон, без усилия.
Так работает контроль целомудрия, когда он удаётся. Клетка — смехотворно маленькая вещь. Р. держало отсутствие: ключа, решения, возможности уступить. Ключ в Мюнхене был оригиналом, тот, что лежал в его кармане, — копией под пломбой. Связывал его не металл, а номер. И это отсутствие действовало не внутрь, а наружу. На третьей неделе самой длинной фазы он написал, что коллега спросила его, не был ли он в отпуске. Он вдруг начал слушать, писал он. Теперь он смотрел на людей, когда они с ним говорили. И впервые заметил, что вечером собор со стороны Эльбы выглядит иначе, чем с Соборной площади.
Паскаль, который примерно в то же время исследовал во Франции пустоту с помощью ртутных столбов, оставил в своих «Мыслях» фразу, которую я переписываю для некоторых своих гостей: «Все несчастья людей происходят от одного: от неумения спокойно сидеть у себя в комнате». Поначалу Р. этого не умел. Он вычислял. Он считал дни, часы, номера пломб. На каждой сессии он спрашивал, сколько ещё.
Числа я ему в ответ не назвала ни разу. Власть, как он понял за эти недели, — это не тяга с обеих сторон. Власть — это ровное давление, которое не ослабевает и не напирает. Преданность — это перестать ему сопротивляться. А свобода? Свободой был клапан, который всё это время лежал у него в кармане: пломба, которую ему разрешалось сорвать, слово, которое ему разрешалось сказать. Ни тем, ни другим он ни разу не воспользовался по необходимости. Именно потому, что он мог это сделать, каждый день с целой пломбой был его собственным решением. Этим подчинение и отличается от плена.
Конец фазы на Брайтер-Вег
В конце июля, в середине самой длинной фазы, я во второй раз увидела его в Studio 60. Он был спокойнее, чем в первый раз, но в его голосе появилось что-то новое, что мне не понравилось. Он хотел продлить фазу. Он привёз с собой план — аккуратно обоснованный, с неделями и целями, словно речь шла о серии испытаний. Он забыл, что продолжительность измеряет не он.
Я видела, к чему всё идёт, уже две видеосессии подряд. Внимание, которое подарили ему эти недели, больше не шло наружу — к коллеге, к Эльбе, к собору, — а снова обращалось внутрь, в подсчёт. Отсутствие превратилось в рекорд, который можно побить, и тем самым перестало быть отсутствием. На его языке: уплотнение ещё держало, но уже не работало.
Я сняла цепочку и отперла замок. Он сказал «нет» — не стоп-слово, просто «нет», в котором было больше просьбы, чем возражения. Я дала ему договорить. Потом сказала, что эта фаза заканчивается, потому что её время вышло, и что решаю это я — особенно тогда, когда он сам этого не видит. Это не было ни прощанием, ни наказанием. Это та часть моей работы, которую никто не бронирует и без которой всё остальное ничего бы не стоило. Потом мы ещё долго сидели, не говоря о числах, пока он снова не стал собой; тогда я его отпустила.
Когда Герике открыл клапан и воздух хлынул обратно в шар, половины разошлись без всякого усилия. Эту часть опыта почти никто не рассказывает. Чтобы разъединить их, упряжки лошадей не нужны. Нужно лишь перестать создавать пустоту, которая держала их вместе.
Через две недели из Магдебурга пришло письмо, написанное от руки. В нём лежала последняя пломба — сорванная, с номером, обведённым шариковой ручкой. Он писал, что снова сидел во дворе цитадели, у фонтана, и смотрел на фасад. Этот дом задуман так, чтобы меняться: деревья растут, наружная краска выцветает, и именно это должно рождать ощущение, что здание стареет. Впервые, писал Р., он понял, что не всё, что поддаётся, — дефект.
Письмо я сохранила, ключ — тоже. Он висит на крючке в Мюнхене, и иногда, когда я его вижу, я думаю о деревьях на крыше над Брайтер-Вег. Никто их не привязывает. Они держатся, потому что пустили корни, а не потому, что им чего-то не хватает.
В его лаборатории Dichtung — это то, что сохраняет герметичность. У Гёте то же слово стоит рядом с правдой: Dichtung und Wahrheit, «Поэзия и правда». Эта история — Dichtung во втором смысле: свободный вымысел, помещённый в места, которые существуют на самом деле.
Два голоса из гостевой книги
Следующие строки написали в моей гостевой книге два гостя, независимо от этого рассказа. Записи подлинные, и ни одна из них не принадлежит персонажу истории; их мысли звучат в ней лишь как эхо.
«Я опасался, не вызовет ли кризиса то, что однажды почувствует моя жена. Она не почувствовала ничего — кроме того, что теперь я больше присутствую рядом с ней. Mistress Alexa нужна мне не затем, чтобы уделять жене меньше внимания. Она нужна мне, чтобы я мог уделять ей больше». — Frank W., запись в гостевой книге (перевод с немецкого)
«Мы завершили нашу фазу, потому что ей пора было закончиться. Она это увидела. Я — нет. Она всё равно приняла решение. Это не было отказом. Это была ответственность. За это я благодарен ей больше, чем за любой отдельный час». — «Для Госпожи», запись в гостевой книге (перевод с немецкого)
Другие голоса ждут тебя в гостевой книге.
Контроль целомудрия у меня: чего не показывает рассказ
Рассказ опускает часы, в которые не происходит ничего захватывающего, — а ведь именно на них держится настоящий контроль целомудрия. У меня он начинается с предварительного разговора: опыт, ожидания, границы — и есть ли клетка, которая действительно подходит. Ограничения по здоровью — проблемы с сердцем или кровообращением, лекарства, аллергии, чувствительную кожу — укажи заранее в своём профиле в закрытом разделе Safe Room. Стоп-слово мы назначаем перед каждой сессией; оно немедленно прекращает любое действие.
- В студии: Заключение и контроль целомудрия ты бронируешь минимум на 120 минут. Фиксация ремнями или верёвками включена в стоимость часа.
- На расстоянии: Кейхолдинг по видеосвязи, 45 минут, от 180 €. Как устроены подтверждения, гигиена и аварийный ключ, мы решаем в предварительном разговоре.
- Тело — прежде всего: Боль, онемение или раздражённая кожа сразу завершают любую фазу. Это не провал, а забота.
- Чего не бывает: Никакого полового акта, никакого орального секса.
Сколько длится фаза и когда она заканчивается, решаю я. Подробнее о клетке, сроках и кейхолдинге — на странице Контроль целомудрия и кейхолдинг, о границах и прекращении сессии — на странице Границы, табу и безопасность.
Из Магдебурга в Studio 60: дорога и планирование
Прямого сообщения между Магдебургом и Мюнхеном нет. Поездом, минимум с одной пересадкой — обычно в Галле или Лейпциге, — ты проведёшь в пути примерно от четырёх до пяти часов; ремонтные работы могут удлинить поездку, поэтому проверь маршрут ещё раз незадолго до отъезда. От Главного вокзала Мюнхена (Hauptbahnhof) остаётся лишь короткая поездка на общественном транспорте. Точный адрес студии ты получишь, когда я подтвержу встречу и предоплата будет внесена.
Если ты отправляешься в этот путь, планируй так:
- Заложи запас: Выбери время так, чтобы пропущенная пересадка в Галле не стоила тебе сессии. Опоздание не продлевает забронированное время.
- Сначала комната: Забронируй комнату в Studio 60 на запрошенное время, прежде чем покупать билет.
- Приезжай трезвым: Никакого пива в поезде, даже для успокоения нервов. Если ты выпил, дверь останется закрытой.
- Не спеши: Контроль целомудрия в студии длится минимум два часа. Если ехать туда и обратно в один день, он выйдет долгим; ночь в Мюнхене снимает давление.
Конфиденциальность — с обеих сторон: я не спрашиваю о твоём работодателе в Магдебурге, и то, что ты мне доверяешь, остаётся у меня; того же я жду от тебя. Если хочешь начать без поездки, начни по видеосвязи и приезжай позже. Рассказы из земель, соседних с Саксонией-Анхальт, ты найдёшь на страницах Госпожа Потсдам и Госпожа Ганновер.